Ричард Суон – Тирания веры (страница 54)

– Он не станет заниматься Пограничьем, пока в Сове не воцарится порядок.

– Он выделит вам солдат?

Вонвальт указал на спящего Генриха.

– Да будьте же вы серьезны! – рявкнула я.

Вонвальт поднял на меня глаза.

– У него не осталось свободных бойцов. Однако он выделит мне капитана Галлу. Я уже говорил с ней, и мы заранее отправили на юг кое-какое снаряжение. Остальные присоединятся к нам завтра.

– И Правосудие Роза тоже? – спросила я. Мой голос прозвучал резко, хотя я и старалась скрыть мои чувства.

Вонвальт не подал виду, что заметил это, но и ответил он не сразу.

– Да, – наконец сказал он. Затем откашлялся. – Дубайн уже готовится к отъезду. Тебе стоит ему помочь. Дел много, а времени почти не осталось.

– Ладно, – буркнула я и повернулась, чтобы уйти.

– Ты говорила с сенатором Янсеном? – спросил Вонвальт перед тем, как я покинула его.

– Да. Он придет сюда вечером и встретится с вами, – ответила я и вышла из библиотеки прежде, чем Вонвальт успел сказать что-либо еще.

XXI

Путешествие к Кормондолтскому заливу

«В мирные годы пошлите мне добрых, набожных и сильных духом. В годы войны дайте мне жестоких и выносливых, тех, кто в деяниях своих не ведает чести. Последние создают государства; первые поддерживают их».

На закате следующего дня мы собрались у врат Победы, самых южных из четырех врат Совы. Вонвальт сидел во главе нашего обоза верхом на Винченто; у ног коня стоял Генрих. И пес, и конь специально выводились и воспитывались для сражений и поэтому ничуть не боялись друг друга.

Рядом с Вонвальтом на своей лошади восседала Ингебурга Галла, капитан имперской гвардии. Как и сэр Герольд – а вместе с ним и добрая часть жителей столицы – она была темнокожей, темноволосой и вела свой род от выходцев из королевств Южных равнин. Она негромко переговаривалась с Вонвальтом и сразу же показалась мне женщиной со спокойным и серьезным нравом. Как выяснилось позднее, мое первое впечатление о ней было верным.

Позади Вонвальта и Галлы на белой пэлфри сидела Правосудие Роза, а за ней следовали Брессинджер и сэр Радомир, оба тоже на своих скакунах. Однако больше всего мое внимание привлек отряд мужчин, которые собрались позади приставов. Они были необычайно высокими и мускулистыми, все разного происхождения – лишь один или двое показались мне коренными сованцами. По всей видимости, им принадлежала та груда снаряжения, которую мы везли с собой: сованские короткие мечи, топоры и старые кожаные кирасы, каких я никогда в жизни не видела. Эти мужчины не говорили по-саксански, и я поймала себя на том, что страшусь их… хотя, должна сказать, наружность у них была довольно приятной. Каждый восседал на лошади, которую им выделили в императорских конюшнях.

Замыкала эту колонну я… если не брать в расчет медлительное и куда более многочисленное войско легионеров, что маршировало следом за нами и должно было взять под охрану княжича Камиля, как только мы его вызволим.

Впереди нас ждало несколько дней пути. Нам предстояло пересечь всю Эстре, двигаясь почти строго на юго-запад до границы с Венландом. Эстре была имперским княжеством, одним из тех, что изначально входили в состав Совы, и я воображала, что мы увидим богатую страну и множество торговых городов, соединенных широкими ровными дорогами. Но оказалось, что вся торговля и деньги в окрестностях Совы стекались в столицу, которая вбирала их в себя подобно опухоли, поэтому в первые два дня нашего путешествия мы видели лишь ветхие остатки некогда процветающих поселений.

Просторы Эстре, как и земли Пограничья, были продолжением Эбеновых равнин. К северу от нас тянулся Петронский горный хребет, по которому проходила граница между Эстре и Гуличем, а на западе, ближе к Венланду, земля была изрыта карстом, и область эта на старом саксанском называлась Спуваземья. Но между этими двумя участками изрезанной земли пролегала просторная травянистая степь, поросшая дикими цветами.

Большую часть пути мы держались одной и той же пыльной дороги и старались продвигаться настолько быстро, насколько хватало сил нашим лошадям. Несколько раз мы проезжали через небольшие городки, но надолго в них не останавливались. Чем южнее мы спускались, тем теплее становилась погода, и если в Мулдау в то время года еще стояли морозы и порой шел снег, то здесь равнину ласкал почти постоянный теплый ветерок, который шептал среди цветов и кипарисов, стоявших у дороги подобно часовым. Время от времени на горизонте рокотала гроза, но нам повезло, и под дождь мы ни разу не попали.

Из всех членов нашего обоза больше всего времени я проводила не с людьми, а с Генрихом, который привязался ко мне после того, как я скормила ему немного солонины из моих запасов. В один из вечеров, когда мы разбили лагерь, я попыталась заговорить с Вонвальтом, якобы желая обсудить наши беседы с сенатором Янсеном; однако Вонвальта всецело занимали Муфрааб и спасение княжича Камиля – если того вообще еще можно было спасти, – так что сэр Конрад впервые за долгое время не пожелал говорить о Клавере.

Выходило так, что чем больше Вонвальт отталкивал меня и отвергал, тем больше я тянулась к нему и хотела поговорить – хотя во время путешествия возможности для разговоров нам почти не подворачивались. Я пыталась побеседовать и с остальными, высказать им все, что меня беспокоило: смерть магистра Кейдлека, Муфрааб и, наконец, наш план отправиться на юг, к Пограничью, а план этот все еще состоял лишь в том, что наш крошечный отряд поедет к храмовничьим крепостям и бросит вызов Клаверу. Но Брессинджер ушел в себя и в очередной раз погрузился в тяжелую тоску, из которой не собирался выходить еще долго, а сэр Радомир был сыт по горло имперскими интригами, в центре которых он очутился, и поэтому старался все время проводить с прямодушной Ингебургой Галлой. Я даже не могла побеседовать с восемью бойцами, которые сопровождали нас, – хотя они, несомненно, обо мне говорили, поскольку я несколько раз ловила на себе их взгляды.

И, конечно же, я ни разу не заговорила с Правосудием Розой, которая липла к Вонвальту, как репей, и которую я на дух не переносила.

На второй день мы подъехали к имперской путевой крепости в Камарии – к большому замку, который служил северным концом цепи маяков Кормондолтского залива. Когда-то в этой крепости размещался гарнизон из тысячи легионеров, но теперь в казармах жила лишь сотня бойцов из вспомогательного подразделения, а многие залы и покои замка пустовали и постепенно приходили в запустение. Тем не менее интендант как мог снабдил нас провизией и наполнил наши бурдюки свежей водой.

Час спустя мы наткнулись на первый маяк. Он представлял собой большую железную жаровню, которая пылала на вершине прочной каменной башни футов тридцать в высоту. Башня была наполовину скрыта под лишайником и вьюном. У ее подножия стояла небольшая конюшня, а рядом лениво пощипывали траву две лошади. Двое солдат, которые несли дежурство на маяке, вышли к нам и поприветствовали на ломаном саксанском. Я ехала в хвосте каравана и видела, как они заговорили с Вонвальтом и капитаном Галлой. Вдали, примерно в десяти милях от нас, виднелся следующий маяк, и на горизонте можно было разглядеть третий. Нам оставалось лишь следовать за ними, пока они не приведут нас к побережью.

Там, у подножия маяка, я испытала странное, навязчивое чувство, словно я вдруг осталась совсем одна. Я обернулась и посмотрела назад, на путевую крепость, отчасти ожидая увидеть там смутный черный силуэт Муфрааба, медленно бредущего следом за нами.

Но, конечно же, там никого не было.

Наше путешествие шло настолько быстро, насколько было возможно, однако мне все равно казалось, что оно тянется вечность. Третий день выдался теплым, но пасмурным, небо затянули густые темно-серые облака, и тогда же нас наконец коснулось первое дуновение морского бриза. Едва я ощутила прохладный порыв соленого воздуха, мое нутро сразу сжалось от дурных предчувствий. Я уже успела привыкнуть к дороге, к монотонной езде и даже к непрестанно тлеющей в моей душе тревоге, а запах моря некстати напомнил мне о том, куда и зачем мы направляемся.

Капитан Галла остановила нашу колонну на обочине дороги. За весь день и всю ночь мы не встретили ни единой души, однако теперь мои глаза и нос повсюду замечали и чуяли признаки того, что мы приближаемся к рыбацкому поселению. Поселение это оказалось небольшим прибрежным городом, который назывался Линос.

Мы прибыли туда в полдень, за сутки до того, как должны были оставить выкуп. Въехав в город, мы поставили лошадей в конюшни и нашли ночлег для нашего отряда. Когда с этим делом было покончено, выяснилось, что мне, сэру Радомиру и Брессинджеру – то есть всем, кто входил в свиту Вонвальта и приехал сюда лишь по этой причине, – больше заняться нечем, и поэтому нас отпустили, велев найти что-нибудь поесть. Мы сразу же принялись судачить о дальнейшем путешествии на юг. Чем бы ни завершилась засада на похитителей, мы не сомневались, что в ближайшее время не вернемся в Сову.

Сидя за столом неподалеку от пристани, мы хлебали жирный рыбный бульон и отмахивались от настырных чаек. Местные – дюжий, загрубевший от морского ветра и соли люд – поглядывали на нас с опаской, поскольку наше оружие и дорогие одежды, даже запылившиеся после нескольких дней верховой езды, подсказывали им, что перед ними слуги короны. Но мы не обращали ни на кого внимания. Держась особняком, мы громко говорили о том, что приехали сюда ненадолго, и платили сверх нужного за каждую услугу. Благодаря этому неприятности нам не грозили… к тому же местных еще отваживал Генрих, который лежал у моих ног и жадно уплетал рыбные очистки. В какой-то момент, увидев, что нас донимают чайки, он загрыз одну из них и радостно притащил свой трофей мне.