Ричард Форд – Дресс-коды. 700 лет модной истории в деталях (страница 60)

Как следует из риторического вопроса судьи Алито, окружающим было вполне понятно, что Элоф надела платок по религиозным соображениям. Понятно, но не бесспорно: в конце концов, дело дошло до Верховного суда. Постколониальная история головного платка показывает, что он может быть политическим заявлением. Тогда почему он не может быть модным заявлением? Светские и церковные дресс-коды были созданы – как и регулирующие законы, требовавшие, чтобы одежда соответствовала статусу, и запрещавшие переодевание, – для того, чтобы исключить такого рода вестиментарную двусмысленность. Сделать это не удалось. Вместо одного прямого значения теперь даже у догматичного хиджаба таких значений несколько.

Мода не затмевает религиозное значение хиджаба. Но она усложняет его значение. В каком-то смысле модная мусульманка, когда она надевает хиджаб в сочетании с шикарной одеждой или макияжем, опровергает идею о том, что хиджаб был создан для того, чтобы скрыть женское тело, являющееся источником соблазна. Модный хиджаб становится вестиментарным аргументом в пользу теологической либерализации. И, усложняя стереотипное значение хиджаба как инструмента обязательной скромности, мусульманка настаивает на превосходстве других его значений. Хиджаб становится символом культурной гордости, знаком постколониального сопротивления или оппозиции исламофобии.

С этой точки зрения желающие защитить хиджаб как чистый символ религиозной скромности правы, когда высказывают тревогу по поводу модного хиджаба. Мода – это что угодно, только не чистота. Хиджаб в самой традиционной своей форме символизирует барьер – с арабского слово «хиджаб» можно приблизительно перевести как «отделение» или «разделение». Модный хиджаб – это не барьер. Как и вся мода, он открывает личность, не похожую на другие.

Хиджаб в сочетании с макияжем девушки с обложки, хиджаб в сочетании с модной одеждой, хиджаб в сочетании с хипстерской футболкой и джинсовой курткой, когда их обладательница катается на скейтборде: каждый ансамбль – это особое и неоднозначное послание, в котором платок сохраняет свое традиционное значение как символ религиозности и скромности, тогда как остальные элементы усложняют, размывают или даже разрушают это значение. Попав в систему моды, религиозная одежда становится еще одним культурным источником, который будут эксплуатировать, вырывать из контекста и менять в соответствии с потребностями того, кто ее носит.

Более того (или хуже того, с точки зрения религиозных ортодоксов), давая возможность «говорить» своему хиджабу, мусульманка косвенно, но бесспорно намекает на то, что все хиджабы имеют такое индивидуальное значение. Как только хиджаб становится модой, ни один хиджаб больше не может быть непроницаемой преградой. Каждый обязательно говорит что-то о своей владелице, хочет она того или нет. Каждый хиджаб становится модным заявлением. В этом смысле Эмин Нур Чакыр был прав, когда жаловался на то, что хиджаб «принесен в жертву ради моды». Мода экспроприирует культуру, расчленяет ее и перенаправляет. Она ненасытна, дерзка и не признает авторитетов. Когда традиционная религиозная одежда становится элементом современного создания себя, когда хиджаб из скромного превращается в модный, он неизбежно становится не скрывающим занавесом, а рекламным баннером. И не важно, носят его на голове или привязывают к древку.

В конце XX века в развитии моды стал доминировать идеал экспрессивного индивидуализма. Инверсия прошлых приоритетов привела к тому, что вестиментарные символы статуса и даже маркеры половых различий стали элементами для создания и выражения личности. По мере того как одежду все больше начали ассоциировать с индивидуальным характером, росло сопротивление дресс-кодам, усиливавшим старые различия в статусе. Женщины боролись с ограничениями, основанными на идеалах женской декоративности и скромности. Был брошен вызов старым гендерным идеалам и самой идее о гендерной дихотомии мужчина/женщина.

Даже религиозная одежда приобрела комплексное социальное и политическое значение. В ответ на такое развитие событий бизнес, школы, власти и религиозные группы создали дресс-коды, призванные укротить то, что они считали подрывным в моде. Это привело к тому, что появилась новая, нарочито непритязательная и в высшей степени стилизованная аутентичность в стиле, которая станет одним из главных критериев одежды и дресс-кодов в XXI веке.

Часть пятая

Проданные ожидания

Вы можете иметь в жизни все, что хотите, если будете одеты соответствующим образом.

Я не создаю одежду. Я создаю мечты.

Глава 16

Знаки отличия

ДРЕСС-КОДЫ СРЕДНИХ ВЕКОВ И ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ гарантировали, что привилегии аристократии будут очевидны благодаря показной роскоши. Одежда элиты демонстрировала почти божественное величие. После эпохи Просвещения неписаные дресс-коды говорили о социальном статусе с помощью элегантности и изысканности, отражая гуманистические гражданские добродетели и прославление человеческого тела. Современные дресс-коды включают в себя элементы обеих старых традиций. Роскошь продолжает жить – особенно в женской одежде, – и, как всегда, эксклюзивность дорогостоящих роскошных товаров делает их признаком элитарного статуса.

В то же самое время этика великого мужского отречения отражается в элегантной одежде без украшений, в которой тем не менее присутствует множество неявных символов статуса: тщательность внутренней конструкции, пошив, расположение пуговиц, швы. Она же проявляется в растущем преобладании удобной повседневной одежды почти во всех ситуациях (свадьбы на берегу моря в шортах и гавайских рубашках, неформальный пятничный дресс-код каждый день рабочей недели).

Идеал аутентичности в моде, чье влияние растет с 1960-х годов, побуждает многих людей носить одежду, которая кажется естественной и функциональной, и избегать портновских ухищрений. По иронии судьбы, поскольку теперь такая одежда является символом статуса, многие подобные модели становятся стилизованными и изощренными, что идет вразрез с тем впечатлением, которое ее обладатель хочет произвести.

Этика отречения доводится до логического конца в этой неброской эстетике, которая изображает равнодушие к моде, одновременно приписывая ей моральную важность. Это отражается в мятой одежде и перевернутом снобизме университетских профессоров, в фальшивом пролетаризме так называемой американской глубинки и претенциозно непритязательной повседневной одежде калифорнийской Силиконовой долины.

Верховный апелляционный суд США по второму округу постановил, что дизайнер обуви Кристиан Лубутен «больше всего известен благодаря акценту на подошве обуви, которая в большинстве случаев игнорируется… Для туфель Лубутена характерна… ярко-красная подошва, которая практически всегда контрастирует по цвету с верхом обуви». Суд подчеркнул, что «на коммерческих рынках с высокими ставками и в социальных кругах, где подобные вещи значат очень много… “сверкание красной подошвы” сегодня “мгновенно узнается” “теми, кто в теме”…»[583]. Это проявление модной эзотерики заинтересовало суд, так как «27 марта 2007 года Лубутен подал иск, чтобы защитить Red Sole mark» как зарегистрированную торговую марку, тем самым заявляя эксклюзивное право на производство и продажу обуви с лакированными красными подошвами.

Вследствие этого, когда Yves Saint Laurent «подготовил к выпуску на рынок линейку “монохромной” обуви фиолетового, зеленого, желтого и красного цветов», в которой вся туфля – включая подошву – была одного цвета, Лубутен подал в суд, чтобы остановить продажу варианта в красном цвете. В этом споре были использованы запутанные детали закона об интеллектуальной собственности, в котором такие загадочные юридические понятия, как «эстетическая функциональность» и «приобретенная самобытность», играют важную роль. Но базовые ставки этого спора понять легко.

Как у многих брендов высокой моды, бизнес-стратегия Christian Louboutin заключалась в том, чтобы обеспечить своим товарам легкую узнаваемость и эксклюзивность. Благодаря неустанным усилиям Лубутена красные подошвы стали желанным символом статуса. Чтобы они таковыми и оставались, компании нужно было контролировать, кто может производить – и, опосредованно, кто будет носить – туфли с красными подошвами.

Но успех Лубутена вдохновил обманщиков. Компания уже подавала в суд, чтобы остановить продавца быстрой моды Zara и несколько других компаний и не дать им торговать недорогой обувью с красными подошвами в Европе. В отличие от Людовика XIV Лубутен не мог издать указ, согласно которому туфли с красной подошвой могли носить только представители высшего класса. Лубутену повезло: современные законы обеспечивают не такой явный, но почти столь же эффективный дресс-код.

Если регулирующие законы Средневековья и Возрождения боролись с нарушающими существующий порядок переменами в моде, современные вестиментарные коды становятся союзниками моды, используя ее деятельную энергию для сортировки людей и расстановки их по ранжиру. Широкое распространение идеалов Просвещения сделало откровенную иерархию статусов неприемлемой. Вследствие этого статус либо маскировали, либо делали так, чтобы он казался демократичным.