Ричард Форд – Дресс-коды. 700 лет модной истории в деталях (страница 43)
Отец никогда не жаловался, но какое-то время ему определенно приходилось тяжело. Пиджак и галстук были его доспехами, одновременно защитой и определением статуса. Хотя он был в дружеских отношениях со всеми уборщиками в здании, он не мог допустить, чтобы его по ошибке приняли за одного из них. Белым коллегам отца не приходилось беспокоиться об этом, и это сыграло роль в его тщательном подходе к одежде. Отец знал, что одежда является своего рода посланием, и он не собирался давать возможность жаркой погоде говорить за него. Но я думаю, что главной мотивацией было кое-что намного более личное: он чувствовал себя
Элегантный ансамбль обеспечивал ему комфорт, который перевешивал физические неудобства от жаркого климата. (Правда, пиджак, о котором идет речь, был из смеси шелка и льна, с подкладкой только до половины. В жаркий день в нем дышалось намного легче и было, вероятно, даже прохладнее, чем в сорочках с короткими рукавами с мокрыми подмышками многих его коллег).
Мой отец в свое время также был организатором общины, соотечественником автора «Правил для радикалов» Саула Алинского и интеллектуальным учеником Э. Франклина Фрейзера. Ему бы точно не понравилась «речь о фунтовом пироге» Косби (речь называется так, потому что, противопоставляя обычных преступников политическим активистам, которым грозило тюремное заключение во время движения за гражданские права в 1950-х и 1960-х годах, он упомянул фунтовый пирог.
«Люди, получающие пулю в затылок из-за куска фунтового пирога!.. Какого черта он делал с фунтовым пирогом в руке? Я хотел кусок фунтового пирога так же сильно, как и все остальные… и у меня не было денег»). Отец не одобрял тех, кто винил бедняков в их бедственном положении. «Мы сумели получить выгоду от тех возможностей, которые дали гражданские права. Не многим так повезло», – часто говорил он. Но хотя он не считал, что люди должны сами вытаскивать себя за волосы из болота, он бы согласился с тем, что им стоило бы подтянуть штаны, чтобы сделать шаг вперед.
Самый прославленный выпускник Морхауса, Мартин Лютер Кинг – младший, был и самым известным сторонником политики респектабельности. Морхаус продолжает эту старую традицию, характерную для колледжей чернокожих, в которых администрация стремится дать целостное образование, включая уроки поведения, этикета и правильного гардероба. Не так давно во многих колледжах и университетах академические знания были частью более широкого процесса знакомства с утонченными нормами корректности.
Такой процесс обучения обязательно будет противоречивым, хотя сейчас таковым является любой процесс обучения в любой области гуманистических наук: интерпретация текста, историография, экономическая теория или этика закона. Но он служит цели,
Но, возможно, в этом и был смысл: Морхаус требовал носить одежду, которая части
В каком-то смысле Морхаус просто сохранил вид культурного воспитания, который когда-то был общим для всех высших учебных заведений. К примеру, в 1965 году в Йельском университете существовал дресс-код из 20 пунктов, предписывавший носить хлопковые брюки белого, кремового или синего цвета, полосатые сорочки на пуговицах и пенни-лоферы, надевать костюм темного цвета в формальных ситуациях и спортивный пиджак и галстук «на встречу в ресторане».
Студентов предостерегали против «пиджаков с излишне сложным дизайном или… с ярким рисунком». Дресс-код рекомендует студентам «выбирать смешанную пряжу угольного, серого или оливкового цветов» для свитера, который должен быть в «консервативном стиле», и настаивает, что «черный… трикотажный галстук жизненно необходим»[389]. Сегодня большинство элитарных и эксклюзивных высших учебных заведений – университеты Лиги плюща в Новой Англии и несколько их соперников с точки зрения престижа, включая и мою альма-матер и работодателя Стэнфордский университет, – не имеют подобных дресс-кодов.
Они им не нужны, поскольку большинство их студентов из привилегированных кругов, и они практически инстинктивно понимают символизм одежды. У них, как много веков назад, задолго до Хэмден-Сиднея, сказал Шекспир,
Те немногие, у кого врожденных манер нет, часто страдают, когда приходит время устраиваться на первое рабочее место. Каждую осень, когда работодатели набирают стажеров, наши студенты в тревоге меряют шагами коридоры за стенами аудиторий, где элитные юридические фирмы проводят собеседования, отбирая кандидатов на летнюю стажировку. Большинство одето строго и скучно, и это именно то, что требуется. Некоторые отваживаются продемонстрировать личный стиль, но в рамках консервативного хорошего вкуса.
Но каждый год находятся и те, кто не отточил до конца свой профессиональный облик: у них слишком длинные ба́чки или слишком обтягивающая юбка, или слишком блестящий костюм, или слишком кричащий галстук. После работы в крупной юридической компании я знаю, что эти детали могут отпугнуть, несмотря на достойное во всех остальных отношениях резюме.
В первый год моей работы ассистентом я совершил ошибку, надев в офис двубортный костюм. Это был хороший, консервативный костюм, но… Партнер, отвечавший за практику моей группы, несколько раз прокомментировал ситуацию, сказав, что «костюм интересный». Я намек понял и решил приберечь его для вечеров в городе или до тех пор, когда сам стану партнером. Даже если у интервьюера сильная инклюзивная и эгалитарная мотивация, мелкие погрешности в стиле могут повлиять на общее впечатление.
Каковы мои обязанности как воспитателя и наставника по отношению к таким студентам? Реакции на дресс-коды Морхауса – это все, что я должен знать о том, как будет принят любой мой совет, какими бы благими ни были мои намерения. Я держу рот на замке. Но я гадаю, действительно ли мое уважительное отношение настолько непредубежденное и инклюзивное, как мне нравится думать. Возможно, оно отражает такой же элитизм, еще более самодовольный и хитроумный, чем любой ограничивающий дресс-код. Стэнфорд – это элитный университет, и большинство из наших студентов выросло в окружении профессионалов.
Они не нуждаются в советах по поводу профессиональных норм. Но при этом мы оставляем тех немногих, кто, возможно, в рекомендациях нуждается, – «непривилегированного происхождения» и из «групп с малым представительством», кого мы рады видеть в числе наших студентов, – без передачи ценного опыта.
По контрасту, из-за того, что Морхаус, как и многие другие колледжи для чернокожих, сделал социальные лифты центральной частью своей институционной миссии, колледж намеренно сосредотачивается на общей культуре и социализации, которые другие высшие учебные заведения принимают как должное. У меня есть некоторые опасения по поводу положений дресс-кода Морхауса, но я убежден, что он не является нетерпимым и элитистским.
Он выглядит как честное, пусть и не без недостатков, стремление не допустить, чтобы студенты, которые неизбежно окажутся в невыгодном положении из-за расизма, усугубили его ошибками в одежде и внешнем виде, которых можно избежать.
Идеал движения за гражданские права – это когда о человеке судят по его характеру, а не по цвету кожи. К сожалению, многие суждения основываются на первом впечатлении, и характер не так очевиден, как цвет кожи. У цветных зачастую не бывает шанса продемонстрировать свои хорошие манеры, свою выразительную речь, высокие моральные качества или энциклопедические знания. Но человек может продемонстрировать понимание вестиментарных норм и готовность им следовать.
Как доказывает любая одежда для успеха, это резко меняет ситуацию, даже если расовая принадлежность людей дает повод усомниться в них. А для тех, кто работает в расистском окружении, это может превратить безнадежное дело в шанс для борьбы. Именно поэтому одежда и дресс-коды всегда были на удивление важной частью борьбы за расовую справедливость.
В наши дни многие активисты высмеивают «политику респектабельности», называют ее синонимом снобизма и презрения к тем, кому меньше повезло. Этакий вариант XXI века для того, что Фрейзер критиковал в чернокожей буржуазии в середине XX века. Но автор этого словосочетания понимал его совершенно иначе.
Историк из Гарварда Эвелин Брукс Хиггинботэм впервые использовала идею политики респектабельности в своей книге 1994 года «Справедливое недовольство: Женское движение в чернокожей баптистской церкви в 1880–1920 годах» (Righteous Discontent: The Women’s Movement in the Black Baptist Church, 1880–1920), чтобы описать яростный, бескомпромиссный и достойный политический активизм, вызывавший уважение тех, кто был его свидетелем.