Ричард Форд – Дресс-коды. 700 лет модной истории в деталях (страница 42)

Студенты, которые не считают нужным подчиняться этой политике, не будут допущены на занятия и другие мероприятия и не смогут пользоваться услугами колледжа, если одеваются неподобающим образом.

Примеры неподобающей одежды и/или внешнего вида включают в себя все перечисленное ниже, но не ограничиваются этим:

1. Никаких бейсболок, бандан и/или капюшонов в аудиториях, кафетерии или других внутренних помещениях. Это требование не распространяется на головные уборы, считающиеся частью религиозной или культурной одежды.

2. Очки от солнца нельзя носить в аудитории или на официальных мероприятиях, если нет медицинских показаний для их использования.

3. Декоративные ортодонтические приспособления (например, «грилзы»), постоянные или съемные, недопустимо носить в кампусе или на мероприятиях, проводимых на деньги колледжа.

4. Джинсы на главных мероприятиях, таких как первое собрание студентов, начало занятий, День основателя и других, требующих профессиональной, бизнес-кэжуал, полуформальной или формальной одежды.

5. Одежда с унижающими, оскорбительными и/или непристойными надписями или изображениями.

6. Низ и верх тела должны быть постоянно прикрыты. Никаких босых ног в общественном пространстве.

7. Никого сэггинга – нельзя носить брюки или шорты, спущенные так низко, чтобы было видно нижнее белье или нижний слой одежды.

8. Пижамы нельзя носить в общественных местах колледжа.

9. Никаких предметов одежды, ассоциирующихся с женским гардеробом (платья, топы, туники, сумочки, туфли-лодочки и т. д.) в кампусе Морхауса или на мероприятиях, проводимых на деньги колледжа… (Морхаус – мужской колледж гуманитарных наук)[376].

Выдающимися выпускниками колледжа Морхаус стали: активист и политик Джулиан Бонд, главный хирург Дэвид Сэтчер, режиссер Спайк Ли, актер Сэмюэл Джексон и, разумеется, икона движения за гражданские права преподобный Мартин Лютер Кинг – младший. Можно не сомневаться, что никто из выпускников 1948 года не носил пижамы, лодочки на высоких каблуках или декоративные ортодонтические приспособления на лекциях или на мероприятиях в кампусе. Но в 2009 году дресс-код Морхауса сочли объявлением войны.

Критики посчитали его снобистским: «Морхаус перестал быть безопасным местом для чернокожих мужчин-интеллектуалов, теперь он открыт только для тех, кто умеет завязывать галстук виндзорским узлом и носит запонки на пиджаке костюма [примечание автора: запонки носят на манжетах рубашки, а не на пиджаке]. Продвижение идеи о том, что правильная одежда так же важна, как стандарт образования, это насмешка над репутацией Морхауса, которую он поддерживал столько десятилетий»[377].

Дресс-код назвали еще и дискриминационным: «Морхаус устанавливает de facto униформу, которая упорядочивает и дает привилегии чернокожему мужчине из высшего класса, соответствующего своему полу, цисгендерному, гетеросексуальному, который располагает набором костюмов, галстуков, слаксов и других атрибутов для этой жизни… Администраторам Морхауса должно быть стыдно»[378]. Дресс-код определили и как репрессивный: «Как только вы пытаетесь остановить самовыражение, все уникальное в людях начинает разрушаться, и вы получите роботов…»[379]

Такой дресс-код – предательство движения за гражданские права: «Новая политика дресс-кода… это поразительная девальвация пророчества, сделанного когда-то самым знаменитым выпускником Морхауса, доктором Мартином Лютером Кингом – младшим… предсказавшим зарождение политического ландшафта, где людей будут судить… по «сути характера», а не внешним атрибутам, к которым относится цвет кожи (или, если брать шире, одежда)»[380].

Являются ли дресс-коды XXI века расистскими законами? Определенно, строгий дресс-код в колледже или университете – это анахронизм. Если школьная система К-12 и многие работодатели навязывают дресс-коды, то время получения высшего образования для многих становится замечательной интерлюдией между детством и трудовой сферой, когда молодые люди могут свободно экспериментировать без родительских ограничений и профессиональной ответственности.

После контркультурных сдвигов 1960-х годов студенты колледжей жаловались, что традиции и обычаи прошлого были шовинистическими и ограничивающими. Большинство колледжей и университетов отреагировало на это, отменив многие традиционные правила. Как комендантский час и танцы под присмотром старших уступили место общежитиям для лиц обоего пола, так и на смену дресс-коду в кампусе пришла новая неформальная одежда. Морхаус был исключением, одним из немногих колледжей и университетов, которые сохраняли дисциплину традиционных норм в одежде[381].

Но Морхаус выделялся и в более важном аспекте: это был один из четырех остававшихся чисто мужскими колледжей в стране[382]. Еще один колледж из этой четверки, Хэмден-Сидней, расположенный недалеко от Ричмонда, штат Виргиния, разделял строгое отношение Морхауса к тому, как студенты выглядят. Каждый студент получал экземпляр справочника «Манеры врожденные, манеры приобретенные. Карманное руководство по этикету для мужчины Хэмден-Сидней», в котором несколько страниц были посвящены одежде, от синих блейзеров и костюмов из чесучи до более сложной области формальной одежды: «Парадные брюки из кланового тартана могут выглядеть очень эффектно»[383]. Не так давно многие колледжи и университеты стремились давать целостное образование, в котором академические знания были частью более широкого процесса повышения культурного уровня и освоения утонченных норм вежливости. Не случайно большинство из этих колледжей были чисто мужскими, отсюда и термины «мужчина Гарварда» или «мужчина Принстона». Хэмден-Сидней и Морхаус сохранили эту целостность. Они культивируют особую культуру и преследуют установленную цель социализации, тогда как другие высшие школы ограничиваются идеологически нейтральным карьеризмом.

Соответственно, Хэмден-Сидней и Морхаус определяются этикой буржуазной мужской добродетели[384]. В Хэмден-Сиднее кодекс поведения требует, чтобы каждый студент «всегда вел себя как джентльмен», тогда как Морхаус дает указание студентам соответствовать «выдающемуся наследию выдающихся лидеров», одеваясь и ведя себя респектабельно.

Поэтому, в каком-то смысле, критики, назвавшие дресс-код Морхауса «исключающим», практически констатировали очевидное[385]. Как колледж только для мужчин, Морхаус, не прибегая к оправданиям, исключил половину человечества[386]. Как исторически колледж для чернокожих, он предлагал обучение меньшинству из оставшейся половины. Его исторической миссией было еще больше сузить поле, оставив его только для мужчин, желающих стать лидерами чернокожего сообщества и способных к этому.

Если посмотреть на дресс-код Морхауса без предвзятости, то он отражал традицию «воскресной одежды» в борьбе за гражданские права. Примером этого могут служить элегантный выпускник Гарварда У. Э. Б. Дюбуа и, разумеется, Мартин Лютер Кинг – младший. Борцы за гражданские права сидели за ланчем в кафе и выходили на демонстрации в лучшей «воскресной одежде»[387].

Их безупречный внешний вид был мощным символом – визуальным опровержением расистских стереотипов. Так как многие верили, что одежда отражает образование, социализацию и приложенные усилия, то она была видимым отражением личности и важным ответом на инстинктивное предвзятое отношение к людям с черной кожей. Одеваясь так, чтобы опровергнуть расистские представления о необразованности, лености и неряшливости, хорошо одетые чернокожие использовали одежду, чтобы отвергнуть расизм на визуальном и интуитивном уровне, на котором он действовал.

Мой отец не был выпускником Морхауса, но он, скорее всего, одобрил бы дресс-код колледжа. Он был педагогом и социальным работником, посвятившим жизнь борьбе с несправедливостью и улучшению участи тех, кому не повезло. Рукоположенный служитель пресвитерианской церкви, он установил для себя (а иногда, к моему огорчению, для своих детей) высочайшие этические и моральные стандарты. Преподаватель космополитичного университета, он обладал открытым умом и ценил разные дороги в жизни. Он выучился на портного в те времена, когда начинающие чернокожие профессионалы обычно учились какому-нибудь ремеслу, одновременно и ради дисциплины ума, и на случай, если расизм закроет им доступ к выбранной профессии.

Отец разбирался в качественных тканях и хорошо одевался. И хотя он не верил в то, что одежда делает человека, он признавал, что она в любом случае накладывает свой отпечаток. Поэтому, – а еще ради удовольствия и еще немного из тщеславия (боюсь, я унаследовал эту его черту), – он каждый день ходил на работу в белой рубашке, галстуке и пиджаке, несмотря на изнуряющую калифорнийскую жару и куда более простую одежду его коллег.

«На улице 100 градусов (37,7 ℃). Зачем ты надеваешь пиджак?» – часто спрашивал я его.

Его неизменный ответ: «Затем, что именно так профессионалы одеваются на работу».

«Но больше никто из преподавателей пиджак не носит. Никто из деканов его тоже не носит. Готова поспорить, что сегодня даже президент университета пиджак не наденет», – обычно добавляла моя мать.

«Это их дело. Ты не можешь определять себя по тому, что делают другие люди», – отвечал отец. Переход на второе лицо сигнализировал, что эти слова касаются и его отпрысков, которые его слышат. Расовая тема крылась не так глубоко под поверхностью этого разговора. 1970-е годы были не самым просвещенным временем, если речь шла о расовых отношениях. И хотя Фресно был далеко от Бирмингема, штат Алабама, где родился отец, некоторые особенности отношения, с которыми он сталкивался на работе, были одинаковыми. Мой отец был первым чернокожим деканом Университета штата Калифорния во Фресно, и я уверен, что, во всяком случае поначалу, многие преподаватели и студенты не позволяли ему об этом забыть.