Ричард Форд – Дресс-коды. 700 лет модной истории в деталях (страница 29)
С точки зрения практичности кринолин – это три шага вперед и два шага назад. Но даже Амелия Блумер в конце концов пришла к выводу, что стальная клетка была пределом раскрепощения, на которое могли рассчитывать женщины в XIX веке. Реформа одежды дала впечатляющее количество информационных бюллетеней, памфлетов и манифестов, но мало долгосрочных изменений в дресс-кодах.
В женской одежде до начала XX века сохранялись пышные юбки, поддерживаемые турнюрами, нижними юбками и кринолинами. Корсеты оставались популярными в Европе и США до Первой мировой войны, когда женщины активно начали работать. Реформа мужского платья тоже не задалась.
Профессиональная газета Tailor and Cutter в 1931 году выразила доминировавшее мнение, настаивая на важности «контроля [и] на таких сдерживающих предметах дисциплины, как пуговицы, запонки и подтяжки… Ослабление уз постепенно приведет человечество к телесному и духовному ослаблению и унынию. Если шнурки развязаны, галстуки распущены, а пуговицы исчезли, то вся структура современной одежды рушится… Общество развалится на куски». Еще один комментатор предупреждал, что традиционная мужская одежда, пусть и некомфортная, необходима для «сохранения социальной структуры общества».
Кринолин стал новым источником старых страхов по поводу женской фальши и лживости: на карикатуре неверная жена прячет любовника под объемными юбками
В 1932 году в дебатах под названием «Должен ли мужчина одеваться иначе?» некий доктор Энтони Брэдли защищал традиционную строгость мужской одежды, используя термины, которые отражали консенсус того дня: «Мужчина, который, находясь в одиночестве в джунглях, переодевается к ужину, делает это для того, чтобы убедить себя в том, что он не дикарь. Мягкая бесформенная одежда – это символ мягкой бесформенной расы… Крепкий и мужественный мужчина способен вынести жесткость накрахмаленной рубашки»[244].
Движения за реформу одежды и для мужчин, и для женщин основывались на ложной посылке, что одежда, прежде всего, должна быть комфортной. На самом деле главная задача одежды – это быть экспрессивной и поддающейся трансформации. Громоздкая, некомфортная, сугубо гендерная одежда оставалась, несмотря на свои непрактичные и объективно бесполезные характеристики, потому что мужчины и женщины всегда предпочитали силу символизма модной гендерной одежды любому комфорту, обещанному реформами. Указание на «непрактичность» одежды в узком смысле физического комфорта и свободы движений не звучит убедительно.
Наш выбор одежды никогда не базируется исключительно на практичности, выбираем ли мы элегантный деловой костюм или причудливое платье, тяжелые броги (ставшая исключительно декоративной перфорация на них изначально предназначалась для того, чтобы из обуви вытекала вода, так как в ней предполагалось ходить по болотам и трясинам) или сексуальные высокие каблуки (их предками была обувь персидских всадников). Вот почему, как верно отмечает Энн Холландер, «[реформа одежды] на основе здравого смысла была, разумеется, непродуманной и заранее проигрышной»[245].
Несомненно, женщины часто надевали корсеты, юбки на обручах, турнюры и кринолины по требованию мужчин. Однако сказать, что женская одежда была всего лишь симптомом мужского доминирования, было бы слишком большим упрощением. Бо́льшую часть временного периода, который мы рассматриваем, женская одежда придумывалась и шилась прежде всего швеями или заказывалась и подгонялась по фигуре в соответствии с пожеланиями богатых женщин.
Стереотипный модельер-диктатор, новый Пигмалион, преображавший женщину в соответствии с мужской фантазией, был не слишком распространенным явлением до 1858 года, когда английский портной Чарльз Фредерик Ворт открыл ателье в Париже и преобразил женскую одежду, внеся в нее элементы и технику пошива мужской одежды[246]. С тех пор мужчины-модельеры многое сделали для того, чтобы женщины «воплощали определенный образ в том или ином стиле, олицетворяли мужские абстрактные и конкретные страхи и мечты о женщинах», как пишет об этом Энн Холландер[247].
Получавшиеся в результате сексуализированные наряды и отношение, которое они отражали и укрепляли, способствовали подчинению женщин. Но фантазии сами по себе – это еще не угнетение. В самом деле, они долгое время были мощным элементом любой модной одежды, как мужской, так и женской. Мужская одежда, в свою очередь, также обладала собственной особой сексапильностью не потому, что она была строгой и практичной, а потому, что была изысканной и ассоциировалась с приключениями на суше, на море и на войне.
Как бы там ни было, гендерное разделение одежды также давало поколениям мужчин и женщин ощущение идентичности и комфорта в собственном теле. Мода часто жертвует физическим комфортом ради стиля и символического воздействия, поскольку комфорт – это нечто большее, чем тактильные ощущения. Холландер утверждает:
«Не следует считать, что все женщины в прошлом были негодующими жертвами длинных юбок и тугих корсетов… [женщины], стоявшие во главе государств… вели свои народы через трудные времена с огромным политическим талантом, энергией и усердием… одетые в тяжелые и очень жесткие наряды… с юбками и рукавами огромного размера… Их ощущение собственной власти… усиливалось и поддерживалось этими одеждами…
Поколения затянутых в корсет женщин в длинных юбках целый день сновали вверх и вниз по лестнице, выполняя домашнюю работу, склоняясь над лоханями для стирки, выбивая ковры, развешивая белье на веревках и бегая за детьми… Эта обычная женская одежда веками обеспечивала глубокое внутреннее удовлетворение… [она] давала женщинам ощущение целостности, которое всегда дает подходящая одежда, и в этом заключается ее истинный комфорт…»[248]
Реформа в пользу рационального платья была непродуманной и для мужчин, и для женщин, но совершенно по разным причинам. Реформа мужского платья была попросту излишней: великое мужское отречение
Реформаторы сосредоточились на дискомфорте и непрактичности женских нарядов, тогда как эти характеристики, хоть и существовали в реальности, но были единственными признаками гендерной сегрегации
Оно превратило мужскую одежду в новый, более тонкий символ статуса – символ политических и гражданских добродетелей нового рода. Даже самые изысканные женские наряды не могли соперничать с мужскими костюмами в этом аспекте. Такого не было до великого мужского отречения, когда одежду для мужчин и женщин создавали и шили одни и те же мастера с использованием похожих стилей, материалов и техник, и каждый костюм во многих отношениях был вариацией одной и той же темы.
Даже в абсолютно патриархальном обществе королева Елизавета I могла продемонстрировать свой статус с помощью роскошных одеяний, используя, по сути, тот же вестиментарный язык, что и властители-мужчины той эпохи. Великое отречение создало новый, исключительно мужской язык символов, который стал вестиментарным
Это гендерное разделение символов в большей степени, чем любые объективные проявления дискомфорта в женской одежде, было и остается самой подходящей целью реформы одежды.
XIX век принес бо́льшее вестиментарное равенство мужчинам, но не женщинам, поэтому разрыв между полами стал больше. Это столетие, несмотря на расцвет эгалитарного идеализма, было, по крайней мере в некоторых отношениях, эрой регресса в равенстве полов. Усилилась одержимость идеализированной женской добродетелью, эмблемой которой стал, как называли его историки-феминистки Викторианской эпохи, Культ Чистой Женственности. Потребовалось новое поколение, чтобы продолжить работу Амелии Блумер, леди Харбертон и Элизабет Кэди Стэнтон, но теперь самые убедительные аргументы в пользу реформы появились не в политических памфлетах, а в модных журналах.
Феминизм флэпперов
В 1920 ГОДУ В ГАЗЕТЕ SATURDAY EVENING POST опубликовали короткий рассказ Скотта Фицджеральда под названием «Бернис коротко стрижется»[249]. Главная героиня – молодая девушка, которую светская соперница убедила коротко остричь ее прекрасные длинные волосы. Опрометчивое решение последовать коварному совету разрушает светскую жизнь героини, в семье разгорается скандал. Заканчивается рассказ-предупреждение тем, что Бернис сумела красиво отомстить: она отрезает волосы соперницы, пока та спит, и, «размахивая косами, словно кусками веревки», бросает их на порог бойфренду заклятой подруги.
Принимая во внимание опыт Бернис, ему явно предстоит вскоре стать бывшим бойфрендом. Урок: унижение и социальный остракизм ожидают любую молодую женщину, настолько безрассудную, что она решилась флиртовать с радикальными модными трендами.
Движение за реформу одежды в XIX веке потерпело крах. Но тем не менее женское платье все-таки было реформировано, хотя и в соответствии с логикой моды, а не с логикой феминистской теории. Примерно через пятьдесят лет после того, как Амелия Блумер отказалась от придуманных ею женских брюк ради кринолина, новое поколение увлеченных модой феминисток навсегда изменило женскую одежду.