Ри Даль – Учебные хлопоты сударыни-попаданки (страница 34)

От неожиданности я едва не упала, меня подхватил Алексей Дмитриевич. По залу прошёлся гул голосов. Но я смотрела только на графиню, в глазах которой сверкали ядовитые искры — она даже не скрывала того, как ненавидит меня.

Мари тотчас подбежала ко мне и тоже взяла за руку. На её лице теперь читалось ещё больше беспокойства.

— Анна Сергеевна, вы в порядке? — спросил граф и добавил едва слышно: — Простите меня…

— Всё хорошо, — солгала я, мучимая жестоким вихрем чувств от беспомощности до убийственной ярости. И то же самое я читала во взгляде Алексея Дмитриевича. Сейчас мы оба оказались совершенно бессильны.

— Анна Сергеевна… — хотела мне что-то сказать Мари, но мать отдёрнула её от меня.

— Дорогая, иди к роялю, — сказала она дочери, затем графиня отчеканила уже мне: — А ты держись от неё подальше.

— Ольга, ты переходишь все границы, — проскрежетал зубами Скавронский.

Она просто отвернулась. А Мари внезапно заявила:

— Я иду. Я хочу сыграть пьесу.

— Конечно, милая, — ответила я. — Ничего не бойся.

Она слабо кивнула и пошла к сцене. Мы переглянулись с графом. Я видела, как ему неловко, как грызёт его совесть. Те же чувства терзали и меня. Нам обоим было непередаваемо стыдно в тот момент. Однако мы обязаны были сохранять хоть какое-то достоинство ради маленькой девочки, которая меньше всего заслужила всего этого кошмара.

— Я присяду на первом ряду, — решила я и направилась к последнему не занятому стулу, с самого края.

Алексей Дмитриевич глядел мне вслед, и я кожей ощущала его взгляд, но не обернулась. А когда разместилась на своём месте, увидела, что он сел на месте, где раньше сидела Мари, рядом с графиней. Но он не смотрел на жену и не притрагивался к ней. Его взор по-прежнему был устремлён ко мне. Оттого ещё сильнее захотелось исчезнуть, испариться, просто перестать существовать в тот момент. Но лишь из уважения и любви к Мари я не имела права даже фантазировать о таком. Я нужна была ей, прямо сейчас, сию секунду.

Когда она опустилась на табурет перед роялем, первым делом посмотрела не в ноты и не на мать. А на меня. И я вновь мысленно пожелала ей удачи, заверила, что всё у неё получится.

Как только прозвучала первая нота, зал окончательно стих. Мари сбилась на вступлении, но быстро подхватила, и мелодия полилась стройная, нежная, чарующая…

В какой-то миг я заслушалась, как, наверное, и все присутствующие. «Тихая ночь» звучала не безупречно, но чувственно и нежно — как и должна звучать в сердце ребёнка, в глубине чистой души.

— Молодец… — одними губами произнесла я, беззвучно, но уверенная, что слова мои долетели до Мари невидимыми флюидами. А затем ощутила, как к ресницам моим подступили слёзы — слёзы огромной радости…

Где-то на периферии слуха я услышала, как другие детки стали подпевать слова этой рождественской песенки:

— Тихая ночь, дивная ночь!

Светлый луч над Вифлеемом горит,

Светом любви озаряя весь мир.

Сын Божий в мир нисходит к нам,

Радость вечная с Ним,

Радость вечная с Ним!

И в тот миг пожалела, что отказалась от идеи исполнить композицию по аккомпанемент Мари. Можно было бы сделать с кем-то дует. Например, с тем же Сашей Куракиным — он и в самом деле пел, как ангел…

— И это «Тихая ночь»?! — внезапно, прямо посреди песни завопила Ольга Михайловна. — Кто тебя так бездарно учил, Мари?!

Она вскочила со своего места. Алексей Дмитриевич схватил её за руку, но было уже поздно. Музыка прервалась. Мари в ужасе застыла перед роялем, а невменяемая графиня продолжала голосить:

— Вот что бывает, когда приводишь в гувернантки бездарных девок! Ты опозорила мою дочь, негодяйка!

— Ольга, замолчи! — перебил её Скавронский и попытался оттащить.

В зале тотчас поднялся шум:

— В конце концов, что тут происходит?!..

— Это уже просто невыносимо!..

— Ольга Михайловна, уймитесь!..

Но Ольга Михайловна и не собиралась униматься. Она визжала, брыкалась, истерила. Я не берусь описать всё, что она вытворяла — на это было просто невозможно смотреть без омерзения.

И вдруг всё резко прекратилось. Я услышала какой-то резкий звук — что-то упало. Инстинктивно повернулась к сцене, и тогда уже всё остальное вмиг потеряло своё значение. Мари лежала на полу и билась в конвульсиях.

Я бросилась к ней. У неё шла пена изо рта. Глаза закатились, руки и ноги дёргались неконтролируемо. Она вроде бы силилась сделать вдох, но не могла из-за тугого корсета.

— Мари!.. — граф оставил жену и побежал к нам.

Я уже была рядом с девочкой. Пыталась помочь ей — хоть как-то облегчить её страдания. Развязывала шнуровку на платье.

— Мари?.. — кажется, это был голос Ольги Михайловны, но я на неё больше не смотрела, да и никто уже не обращал на неё внимания.

Все взгляды были устремлены на несчастную девочку, которую ещё долго продолжало колотить в ужасном припадке. Некоторые дамы потеряли сознание от такой картины, другие стали выводить из зала детей. Мужчины о чём-то спорили и пыталась так же принять участие в этой ситуации, найти какое-то решение.

Но Мари сейчас любые средства были абсолютно бесполезны. Ей нужно было лишь одно — покой и принятие. Я шептала ей тихие слова, аккуратно придерживала её за плечи и не отпускала ни на секунду, пока приступ наконец не стих.

Глава 50

— Анна… Сергеевна… — тихо-тихо, едва слышно выдохнула малышка первые слова, как только смогла говорить.

Не знаю, как мне удалось сдержать слёзы. Это было практически невозможно. Я готова была разрыдаться в голос. И в слезах моих сгустилась не только горькая обида, но и какое-то облегчение, даже отчасти радость… Слышать своё имя из этих невинных детских уст означало так многое: что моя маленькая девочка жива, что она в сознании, что узнаёт меня и нуждается во мне, а всё плохое уже позади…

— Я здесь, милая, — шептала я, обнимая её. — Всё хорошо, я рядом…

— Пустите меня! — раздался визг Ольги Михайловны. — Пустите меня к дочери!..

Она рвалась к нам, на сцену, где всё ещё лежала Мари, но Алексей Дмитриевич удерживал графиню. В какой-то момент она всё же прорвалась и очутилась рядом.

— Её надо немедля связать! — заявила первым делом Скавронская. — Я слышала от французских докторов, что надо связать! Это для её же блага!..

«Тебя бы связать…» — чуть не выпалила я, но заставила себя молчать. А на «гуманное» предложение графини, к счастью, никто не отреагировал.

— Мари? — наконец позвала Ольга Михайловна.

Мне страшно и противно было смотреть на неё — графиня едва держалась на ногах, а весь её вид свидетельствовал о том, что ей давно не место на светском мероприятии.

— Мари! — позвала она уже настойчивее.

Мари вздрогнула, но затем ещё глубже зарылась в мои объятья лицом, так и не взглянув на мать. Девочка плакала и не хотела, чтобы кто-то видел её слёзы.

— Мари?.. — растерялась графиня.

— Идём, Ольга, — строго сказал Алексей Дмитриевич, и это уже был приказ, а не просьба.

— Но моя дочь…

— Идём.

К нам подбежала Марфа Васильевна, и я не увидела, куда отправились супруги Скавронские, да и за гостями уже не наблюдала. Всё моё внимание было обращено к несчастному ангелу, которому досталось так много боли в такой нарядный и волшебный вечер. Он должен был принести ей чудо оваций, признания и любви, а принёс лишь жестокий удар. Никому такого не пожелаешь.

Вместе с ключницей мы отнесли Мари в её спальню. Раздели, умыли, расчесали волосы. Мари ещё долго не могла успокоиться, поминутно принималась плакать. Я снова и снова успокаивала её. И когда мы остались одни, я села рядом с ней на постели и стала рассказывать сказки, чтобы немного отвлечь. Мари слушала рассеяно. Вскоре она прервала меня вопросом:

— Я плохо сыграла, да?

— Нет, милая, что ты, — стала я горячо заверять. — Ты сыграла великолепно.

— Маме не понравилось…

Что на это было ответить? Как объяснить ребёнку, что её матери давно не нравится ничего, кроме пузырящейся жидкости в бокале, которая, похоже, теперь булькала у Ольги Михайловны вместо мозгов.

Никогда не могла я этого понять. И в отношении мужчин, и особенно — в отношении женщин. А сейчас не понимала вдвойне. Неужели какая-то гадость может настолько затмить человеческий разум, что даже родная мать забудет собственное дитя? Немыслимо…

— Твоя мама, — начала я осторожно, — просто была не в настроении. Она… расстроилась, что её выступление не удалось. Потому всё ей стало видеться в дурном свете…