Ри Даль – Учебные хлопоты сударыни-попаданки (страница 33)
— Полагаю, возможно, и сама графиня одумалась… — тактично ответила я.
— Горбатого могила исправит, — процедила Куракина. — А впрочем, идёмте ж смотреть концерт. Первым будет выступать мой внук Александр. Он поёт как ангел!
— С огромным удовольствием послушаю.
Княгиня потянула меня к рядам стульев. Почти с самого начала вечера она буквально не отпускала меня от себя, и сели мы с ней тоже рядом. Краем глаза я заметила, что граф тоже уже появился среди гостей. Он общался с какими-то господами, и на секунду наши взгляды встретились, но я не позволила этому контакту продлиться долго. Тем более, что все уже готовились к большому детскому представлению.
По программе, которую я расписывала заранее, первым действительно выступал Александр Куракин, за ним ещё несколько детей из того же семейства. Куракины были одними из самых значимых семей губернии, потому их отпрыскам стоило выделить особое положение. Дальше шли детки из других фамилий, а выступление Мари должно было стать финальным — венчающей звездой этого вечера.
Однако перед ней пришлось вписать ещё одно имя, не значившееся ранее — «сюрприз» для гостей. Но я не была уверена, что сюрприз этот станет приятным.
Глава 48
Пока один за другим выступали детки, я очень старалась отвлечься на их искренние живые эмоции — подбодрить взглядом, аплодисментами в нужный момент, улыбкой или понимающим кивком. Каждый из них старался, как мог, выкладывался на полную. Но всё же никак не могла выкинуть из мыслей и сердца всего одну девочку, которая только готовилась к первому в своей жизни выступлению.
Я представляла себе, как буду держать её за руку, обнимать украдкой и тихо шептать, что у неё всё непременно получится. Но, увы, этого не случилось. В этот рождественский чудный вечер мы находились порознь — близко, но нестерпимо далеко друг от друга.
Ольга Михайловна и Мари сидели в первом ряду. Скавронский сидел сзади, можно сказать, на галёрке. С его-то ростом это не помешало бы ему наблюдать за представлением, но, полагаю, и небезосновательно, что многие отметили — граф и графиня не заняли соседних стульев, как поступили другие пары. Однако Скавронская едва ли что-то замечала. Она всё так же держала в одной руке бокал, который, казалось, навечно прилип к её пальцам и никогда не пустел, в другой — редикюль. Чрезмерно громко восклицала после каждого финала, чтобы затем как бы невзначай скривиться и что-то шепнуть на ухо дочери.
Мари на эти реплики молча кивала. Мне было хорошо видно их обеих, поскольку я сидела чуть сбоку вместе с княгиней Куракиной. И потому я не могла не заметить, как тревога волнами набегает на лицо девочки, с каждым завершившим выступление всё больше — её час приближался. Она волновалась и мяла в ладошках край платья. Графиня несколько раз хлопнула её по руке, чтобы перестала, и на этом вся её поддержка заканчивалась.
Я переживала за Мари, как за себя. Нет, даже ещё больше — как за собственного ребёнка. У меня никогда не было дочери, и я даже не представляла себе, какое это сокровище — воспитывать девочку, растить, ухаживать, лелеять. Пусть непослушную и строптивую, пусть своенравную и вспыльчивую, но такую родную и… любимую.
— Браво! Браво! — возопила Ольга Михайловна, когда закончила свой номер Лиза Собольская — она показывала фокусы, простые и бесхитростные, и почти все из них не удались, но девочке было всего двенадцать, она очень старалась. — Charmant! Absolument charmant!
Лиза присела в неумелом реверансе и отправилась в зал. Я с содроганием сердца поняла, что час, который я мечтала бы отсрочить до скончания времён, всё-таки настал.
— А теперь, дамы и господа! — возвестила Скавронская. — Позвольте побаловать вас высоким искусством!
Не выпуская бокала из рук, она двинулась к сцене, где находился рояль, за которым уже выступали некоторые другие детки. В те минуты я мысленно прокручивала наши уроки с Мари и понимала, что она, при всей своей неопытности, может дать им фору, если покажет себя в полную силу. У Мари был талант к музыке, несомненно. Она плохо читала ноты, но прекрасно воспринимала на слух. Её манера игры была не академической, а идущей от сердца.
Может, и впрямь ей передалось это от матери?..
— «Рождественский ноктюрн»! — объявила графиня, усаживаясь за клавиши. Бокал она поставила на пюпитр и развернулась к инструменту. — Шопен в моё исполнении звучит непередаваемо! — добавила Ольга Михайловна и взмахнула кистями с изящностью хмельной бабочки.
Она дождалась, когда зал обдаст её аплодисментами, которые последовали не сразу после оглашения композиции. Только спустя несколько секунд ошалевшие от «сюрприза» гости очнулись и зааплодировали.
— Так-то лучше, — осталась довольна графиня и вновь сделала тот же жест руками.
Все стихли. Ни шёпота, ни звука.
Ольга Михайловна глядела на рояль, как на старого приятеля, но не притрагивалась к клавиатуре. И вдруг она словно передумала и сделала глоток из бокала, и снова отставила его на пюпитр.
— Нужно сосредоточиться и смочить горло, — пошутила она, объяснив свои действия.
Гости слабо заулыбались.
Скавронская ещё раз замахнулась над чёрно-белым полотном и, наконец, опустила пальцы на клавиши. Прозвучал первый аккорд.
Не скажу, что я большой знаток Шопена, но этот аккорд почему-то не был, как мне показалось, похож на Ноктюрн ми-бемоль мажор № 2. Затем следующий аккорд, и ещё один… Я вдруг поняла, что графиня… промахивается мимо клавиш. Она отчаянно пыталась вспомнить комбинации, но нот перед ней не было, а память, кажется, подводила её.
Зрители начали переглядываться. Я кожей ощутила нарастающее нервное напряжение. Ольга Михайловна продолжала практически насиловать инструмент, но то, что она выдавала публике, слабо походило на музыку.
— Чёрт! — внезапно выпалила она и ударила по роялю с такой силой, что все присутствующие подскочили с испугу. — Что за варварство?! Инструмент расстроен! Это никуда не годится!
Я увидела, как с губ Мари слетело единственное жалобное:
— Маман!..
Но Скавронская не слышала дочери, она пришла в такое неистовство, что резко встала с табурета, схватила бокал, но не удержала в пальцах, и хрусталь разбился на тысячи осколков, упав на пол.
Графиня ахнула. Несколько дам в зале отвернулись, видимо, сочтя зрелище неприличным. Оно и правда было совсем неприличным.
— Почему меня не предупредили, что с моим инструментом обращались так гнусно? — выдохнула Ольга Михайловна, немного придя в себя. Она направилась обратно к своему месту с гордым видом и вновь уселась подле дочери. Все молчали. Графиня, не дождавшись ни от кого инициативы, гаркнула: — Мы продолжаем концерт или нет?! Приведите сюда настройщика! Моей дочери ещё выступать! И принесите мне, в конце концов, ещё шапанского!
Глава 49
— Боже праведный… — пробормотала княгиня Куракина. — Возмутительно… Просто возмутительно…
Она негодовала из-за поведения графини, но почему-то в тот момент стыдно было мне. А уж как чувствовали себя Мари и Алексей Дмитриевич, я вообще боялась представить. Зная графа, скорее всего, он уже тысячу раз мысленно провалился сквозь землю. И всё же как-то нашёл в себе моральные силы подойти к жене.
Скавронский разговаривал с Ольгой Михайловной тихо, я не могла слышать его слов, но ручаюсь, он даже сейчас сохранял достоинство и тактичность. Однако Ольга Михайловна вновь взбесилась и попыталась что-то возразить супругу. Я поняла, что должна немедленно вмешаться.
— Прошу прощения. Мне надо подойти к моей воспитаннице, — извинилась перед княжной и быстро направилась к чете Скавронских.
— Ольга, прошу тебя… — услышала я голос Алексея Дмитриевича, он настойчиво упрашивал графиню, но она и слушать не собиралась.
— Оставь меня в покое, не позорься перед дочерью!
— Папа! — перебила их обоих малышка. — Мне сейчас выступать! Я хочу, чтобы вы оба послушали.
— Разумеется, дорогая, я никуда не уйду, — развязно заявила Ольга Михайловна. — О! Наконец-то, мой эликсир счастья!
Ей как раз поднесли шампанское. Граф попробовал воспрепятствовать:
— Ольга, тебе достаточно…
— Я сама решу, когда мне достаточно!
— Алексей Дмитриевич, — окликнула я, подходя, — не будет ли угодно вам пока объявить гостям начало аукциона, пока настраивают рояль? А уж после выступит Мари… — я пыталась хоть как-то спасти положение, понимая, что, неровен час, и графиня снова что-нибудь выкинет. Может, хоть спать отправится, пока будут идти торги, а там уж Мари сыграет без неё…
— Пожалуй, вы правы, Анна Сергеевна, — согласился граф.
— Никаких аукционов! — взревела Скавронская. — Сейчас выступает моя дочь! Мари! Ты готова?
— Конечно, маман, — послушно кивнула девочка.
Я боялась глядеть на гостей, которые теперь только и делали, что шептались друг с другом.
— Так иди и играй! — потребовала графиня. — Тишина! Моя блистательная дочь выступит!.. Что ты там собиралась играть? — она глянула на Мари стеклянными глазами.
— «Тихую ночь»…
— «Тихую ночь»! — заорала Ольга Михайловна. — Иди, Мари! Твой звёздный час!
Малышка обернулась ко мне. Я снова вымучила из себя улыбку и тихо ответила на её немой вопрос:
— Всё получится. Я пойду с тобой.
— Моя дочь не нуждается в няньках! — с этими словами Скавронская оттолкнула меня прочь.