Ри Даль – Учебные хлопоты сударыни-попаданки (страница 29)
— Да, моя дорогая, — удивительно быстро собрался Алексей Дмитриевич и улыбнулся дочери.
— Вы что-то обсуждали? — с хитрым блеском в глазах поинтересовалась Мари.
— Только то, что этот дом отныне принадлежит Анне Сергеевне.
У девочки округлились глаза. Она уставилась на меня вопросительно.
— Ну, здесь будет приятно отдыхать летом, — я не придумала ничего более путного.
— А мне можно будет иногда сюда приезжать? — тут же попросила Мари.
— Разумеется. Если будешь усердно учиться и хорошо себя вести.
— Я хорошо себя веду! — возмутилась девочка.
— Конечно, Мари. С этим никто не спорит, — граф подхватил дочку и, прижимая её к себе одной рукой, выставил мне другую. — Вы не против осмотреть ещё раз первый этаж, Анна Сергеевна? Может, у вас появятся особые пожелания?
— С огромным удовольствием, Ваше Сиятельство, — я взяла его под руку, и мы направились к винтовой лестнице.
Я даже не шла, а скорее порхала, не чувствуя твёрдой поверхности под собой. Душа моя рвалась ввысь, а сердце стучало учащённо, принимая новую реальность, в которую до сих пор не верилось.
Неужели так бывает?..
Глава 42
Прошла неделя с того незабываемого дня в строящемся доме на берегу Волги, и за это время Лебяжья Слобода преобразилась в преддверии Рождества. Снег щедро укрыл землю, а в усадьбе царила суета приготовлений к балу, который должен был стать первым настоящим светским событием для Мари. Девочка репетировала свою пьесу на рояле — всего одно произведение, «Тихую ночь», но для неё это было равносильно дебюту в императорском театре. Она почти не знала общества, росла в уединении, и теперь волновалась так, что порой путала ноты, а я успокаивала её, уверяя, что все гости будут в восторге от её таланта.
Мы с Алексеем Дмитриевичем, разумеется, ничего не говорили Мари о наших планах. Это было бы преждевременно — развод ещё не оформлен, и мы ждали весны, когда истекут ровно пять лет отсутствия графини, что, по словам священника, даст основания признать брак недействительным. Вечерние наши посиделки стали дольше и теплее: мы играли в шахматы, пили терпкие горячие напитки у камина, и порой наши взгляды задерживались друг на друге дольше обычного.
В один из таких вечеров, когда Мари уже спала, мы обсудили, как лучше преподнести ей новость.
— Мари воспримет всё правильно, — уверенно сказал граф, вороша угли в камине. — Она почти забыла мать. Ольга Михайловна уехала, когда малышка была совсем крошкой, и с тех пор они не виделись. Я сознательно убрал из дома всё, что могло напоминать о ней — портреты, вещи, даже те безделушки, что она любила. А в последнее время Мари и вовсе не спрашивает о ней.
— Особенно после вашей поездки в Париж? — мягко спросила я, зная, что это был тяжёлый момент для него.
Алексей Дмитриевич кивнул, и в глазах его мелькнула тень печали.
— Да, Анна Сергеевна. Тогда я ещё питал надежды на благоразумие Ольги Михайловны. Верил, что она одумается, и отправился в Париж. Повидался с ней всего раз, но беседа ничего не дала. Она наотрез отказалась возвращаться, ссылаясь на ухудшившееся здоровье. После этого я твёрдо решил расстаться с ней окончательно. Священник долго не давал согласия, но наш последний разговор принёс плоды. Весной всё решится, и тогда мы расскажем Мари. К тому моменту она окончательно привяжется к вам — да она уже и сейчас души в вас не чает.
Я улыбнулась, вспоминая, как изменилась девочка. Мари усердно старалась помогать мне во всём: меньше капризничала, хотя порой и хмурилась по старой привычке, но теперь это проходило быстро. Она стала послушнее, чаще улыбалась и даже сама предлагала помощь в домашних делах.
В тот день мы с Мари украшали дом к балу. Гостиная сияла свечами и гирляндами из еловых веток, а в воздухе витал аромат хвои и корицы. Я дала Мари задание: развесить бумажные снежинки на люстре, чтобы они искрились в свете ламп.
— Мари, милая, постарайся повесить их ровно, чтобы всё выглядело красиво, — наказала я. — А я пока проверю, готовы ли приглашения для гостей.
Девочка кивнула с важным видом и взобралась на стул, а я вышла в коридор. Не успела я пройти и нескольких шагов, как из-за угла появился Алексей Дмитриевич. Он оглянулся, убедившись, что мы одни, и, подхватив меня за талию, украдкой поцеловал в щёку. Лицо у моё вспыхнуло румянцем — приятно, но всё же это было рискованно.
— Алексей Дмитриевич, помилуйте, обождите хотя бы до вечера, — прошептала я, отстраняясь с улыбкой, но не слишком решительно. — А то Марфа Васильевна увидит и подумает невесть что.
Граф усмехнулся, не отпуская моей руки.
— Каждый день жду наших вечеров с особым трепетом, Анна Сергеевна. Они стали для меня отрадой. Но разве можно устоять, когда вы так близко?
Мы рассмеялись тихо, как заговорщики, и он, наконец, отпустил меня.
— А как дела с приготовлениями к балу? — спросила я, чтобы сменить тему.
— Всё идёт своим чередом, — ответил он. — Это будет замечательное, домашнее и в то же время важное событие. Приедут знатные господа с детьми из богатых семей — Мари заведёт новые знакомства, что пойдёт ей на пользу. А на шуточном аукционе детских поделок мы выручим деньги для приюта в честь Рождества. Это богоугодное дело, и я рад, что вы это предложили.
— Я тоже надеюсь на лучшее, — кивнула я. — Мари волнуется, но это пойдёт ей во благо.
Граф поцеловал мою руку на прощание и ушёл по своим делам, а я вернулась в гостиную проверить, как справилась Мари. Девочка стояла у рояля, любуясь своей работой: снежинки висели ровно, переливаясь в лучах зимнего солнца.
— Ну, как, Анна Сергеевна? — спросила она с гордостью. — Получилось?
— Прекрасно, милая! — похвалила я, обнимая её. — Ты настоящая помощница. А теперь давай порепетируем твою пьесу. Представь, что гости уже здесь, и ты играешь для них.
Мари села за рояль, и мы начали шутить: я изображала строгого критика, а она — великую пианистку.
— Браво! — воскликнула я после нескольких нот. — Ещё один такой концерт, и тебя пригласят в Петербург!
Девочка хихикала, и мы так увлеклись, что не услышали шагов в коридоре.
Внезапно дверь гостиной отворилась, и вошла женщина — высокая, в дорогом дорожном платье, с вуалью, откинутой на шляпу. Лицо её было бледным, с резкими чертами, а глаза — холодными, как зимний лёд. Ни я, ни Мари её не узнали; она стояла, оглядывая комнату с нетерпеливым видом.
— Простите, сударыня, кто вы такая и что здесь делаете? — вежливо спросила я, вставая и подходя ближе. — Если вы гостья, то, боюсь, бал назначен на завтра.
Женщина не ответила сразу, лишь окинула нас надменным взглядом.
В этот миг в гостиную вошла Марфа Васильевна с подносом чая. Увидев незнакомку, ключница замерла, глаза её расширились от ужаса и изумления. Поднос выскользнул из рук и с грохотом упал на пол, разлетаясь осколками.
Женщина повернулась к нам, и губы её искривились в презрительной улыбке.
— Не понимаю, почему я ещё должна что-то объяснять в собственном доме!
Глава 43
Я забыла, как дышать. Ноги вмиг стали ватными, а твёрдый пол вдруг превратился в какую-то аморфную субстанцию. Кажется, меня даже слегка повело, но кое-как всё же устояла. Хотя бы ради Мари. Я и не заметила, как девочка прижалась ко мне всем телом, а мои руки инстинктивно обняли её. Мы вдвоём так и застыли напротив незнакомки, которая продолжала на нас глядеть чуть ли не враждебно.
Немая неподвижная сцена длилась не менее минуты. Первой пошевелилась Марфа Васильевна — она принялась креститься.
— Свят-свят… — проронила ключница.
— В чём дело? — возмутилась женщина. — Ты, Марфуша, совсем из ума успела выжить? — обратилась она к служанке, даже не скрывая презрения в голосе. Марфа Васильевна не нашлась с ответом, только тяжело сглотнула и опять перестала двигаться. Женщина вновь уставилась на нас с Мари: — Mon ange, que fais-tu plantée là? Viens embrasser ta précieuse maman!
Мари поколебалась ещё какое-то время. Я чувствовала, как она вся дрожит, и боялась, что такой сильный эмоциональный всплеск может вызвать у неё очередной приступ. Хотелось просто взять её в охапку и поскорее унести отсюда, прочь неприятной, пугающей особы.
Но тут Мари вдруг прошептала нерешительно:
— Maman?.. — она пошевелилась, а потом неожиданно выскользнула из моих объятий и бросилась вперёд: — Maman!
Через секунду Мари оказалась уже в других объятьях. Она едва не плакала и бесконечно повторяла:
— Maman… Maman…
— Ну, конечно, это я, дорогая, — говорила женщина вроде бы приветливым тоном, однако в манере её чувствовалась будто бы холодность. Возможно, оттого что обращалась она к дочери исключительно на французском и не называла её по имени.
Впрочем, мне могло всё это лишь показаться. Я совсем не знала эту даму, хотя и догадалась, кто она. Просто мой мозг всё ещё отказывался верить в подобное. И хоть стояла неподвижно, не выражая никаких эмоций, внутри у меня творилась буря.
— Ну, довольно, дорогая. Ты совсем изомнёшь мне платье, — графиня отстранила от себя Мари и защебетала: — Давай я лучше покажу, что привезла тебе. У меня для тебя много подарков.
— Прошу прощения… — не выдержала я. — У Мари сейчас по расписанию урок…
Ольга Михайловна выпрямилась, глянула на меня жёстким непримиримым взглядом: