Рейн Карвик – Последняя петля (страница 22)

Как будто кто-то обвёл его контур линией и от него в разные стороны действительно тянутся нити. К первым делам. К серверным залам. К тоннелю с Леей. К матери, которая одновременно рожает и отпускает. К врачам на лестнице, стареющим и молодеющим в одном движении.

Все эти ниточки не превращали его в куклу. Это было бы проще.

Они превращали его в узел.

Не самый приятный образ.

– Ты действительно считаешь, что всё это тянется ко мне? – тихо спросил он.

«Я ничего не считаю», – ответил Хронофаг. – «Я помню.

И то, что ты чувствуешь сейчас, – это не жалоба.

Это – предупреждение».

– О чём?

«О том, что петля уже почти замкнулась».

Фраза легла в воздух без эффектов, без грома и молний.

Город продолжал шуршать, люди переходили улицу, дети тянули родителей за руки, рекламу прокручивали по расписанию.

Только внутри у него что-то хрустнуло – тихо, как ломается тонкая палочка.

И он поймал себя на абсурдной, но очень ясной мысли: где бы он ни умер когда-то ещё – утонул, сгорел, разорвался в ядре, – всё это было только репетициями одной, настоящей смерти, которая ещё впереди.

Той, в которой ему придётся не просто исчезнуть, а решить – имеет ли право исчезнуть всё.

Он шел куда-то «просто так» – а значит, туда, куда город давно уже его вёл.

Маршрут выбрался сам: вниз, к воде. В старой жизни на набережных искали тишину и сигареты. Теперь тишину нигде не продавали, но двигаться всё равно хотелось к реке – как к чему-то, что помнит другие эпохи. У воды сложнее делать вид, что время – чистая функция сети.

Город по дороге несколько раз менял облик, будто примерялся.

Вот знакомый перекрёсток, рекламный экран, терминал Синхрона в стеклянной будке. Мигание, полсекунды – и вместо будки забор с облезлой краской, рядом киоск с газетами, на витрине которых слово «СИНХРОН» ещё только мелькает в прогнозах. Ещё рывок – и на том же месте ничего нет, кроме грязного сугроба и мусорного бака; никакой сети, никаких прогнозов.

Все три слоя не спорили между собой. Они просто были.

– Ты ходишь по своим делам, – сказал внутри один из его голосов, сухой, форменный. – А петля – по своим.

«Петля не ходит, – поправил Хронофаг. – Петля стоит. Это ты вокруг неё».

– Спасибо, стало легче, – буркнул Мартин.

Он вышел к реке.

Набережная тоже жила сразу в нескольких вариантах. В одном – свежая плитка, аккуратные лавочки, встроенные в перила датчики, измеряющие «темп локальных временных колебаний», как уверял какой-то проект. В другом – потрескавшийся асфальт, железные уродливые фонари, чьи лампочки всё равно постоянно перегорали. В третьем – вовсе пустое пространство: голая, сыроватая земля, пара кустов, тропинка, протоптанная поколениями ног, ни одного парапета.

Вода внизу текла… как могла.

Где-то она шла ровной, тяжёлой лентой нынешнего дня. Где-то – вспять: мелкие волны бежали не вниз по течению, а вверх, к условному «истоку». Местами поверхность просто дрожала, как старое зеркало, не в силах решить, какое отражение показывать.

Мартин сел на бетонный выступ, там, где три варианта набережной хоть как-то совпадали.

День вокруг не смог выбрать, сколько сейчас времени. Чуть в стороне кто-то запускал бумажный самолётик – детский смех явно был утренним. Подальше по тропе мужчина в пальто и шарфе курил так, как курят вечером: медленно, глядя в воду, уже никуда не торопясь. Над мостом, если приглядеться, мелькали огни – либо ранние фонари, либо поздние.

– Ты не обязан это всё тянуть, – сказал один голос. Его голос. Младший, почти юношеский.

– Обязан, – тут же возразил другой, жёсткий, с того периода, когда он уже был «вором времени» и пытался убедить себя, что делает всё ради нужного баланса.

– Перестаньте, – попросил он.

На секунду внутри стало тише.

И на этой тишине, как на чистом фоне, вдруг отчётливо прозвучал чужой шёпот:

– Я помню, как ты меня убил.

Мартин замер.

– Лея? – спросил он – и сам же понял, что заранее знает ответ.

Нет.

Не она.

Женский голос, но другой. Одна из тех, кто попал под первый тест распределения. Кто отдал часть своих лет ребёнку, а потом умер не там, где собиралась, и не тогда.

– Ты ничего не подписывала, – тихо сказал он куда-то в воду. – Это не было моим личным решением.

– А остальным ты так же говоришь? – спросил голос.

Он не ответил.

Река внизу шуршала. В её шуме начали проступать отдельные слова – как в плохо настроенном радио, когда между станциями вдруг улавливаешь фразы.

– …отняли детство…

– …прожил две жизни, ни одной своей…

– …ты же обещал, что будет честно…

– …я согласился добровольно…

Последний голос был мужским, твёрдым. Тот, кто считал, что идёт на сделку с системой осознанно. Потом его имя появилось в отчёте у Мартина. Потом его годы ушли кому-то, кого никогда не познакомят с источником.

– Они не мои, – выдохнул Мартин.

«Всё, что помнишь ты, – твоё», – спокойно сказал Хронофаг.

– Замолчи.

«Ты сам попросил сохранить», – продолжил тот без нажима. – «Ты не хотел, чтобы память о них просто сгнила в архиве».

Это было правдой. Когда Синхрон только начал стабилизировать первые линии, его – того, тогдашнего – буквально выворачивало от мысли, что истории людей превратятся в сухие таблицы. Он и предложил – не как герой, как упрямый бюрократ: встроить слой человеческой памяти в ядро, «чтобы было кому помнить лица».

И сеть ответила: «Отличная идея. Давайте попробуем на вас».

– Ты мог бы оставить меня в покое, – сказал Мартин.

«Тогда кто будет помнить?» – спросил Хронофаг.

Вода снизу вдруг отозвалась куском его собственной фразы:

– Если никто не будет помнить, значит, всё было зря.

Он помнил, когда сказал это. В какой-то из версий разговора с Леей – той, где они ещё не перешли на крик.

– А если помнить будешь только ты, – сказала тогда Лея, – это будет ещё одна кража.

Сейчас её голос отозвался иначе:

– Ты всё равно украл.

– Перестань, – попросил он уже её.

В воздухе что-то сместилось.