Рейн Карвик – Последняя петля (страница 24)

Тот, кто лежит на каталке, подключенный к ядру.

Тот, кто стоит один в серверной, освещённый тусклыми лампами.

Тот, кто сидит у кровати матери.

Они все одновременно подняли голову.

– Ты должен закончить петлю, – сказали они хором.

И только один – нынешний – выдохнул:

– Я знаю.

Река дрогнула, картинка распалась.

Лея на парапете моргнула – и не исчезла, как это обычно происходило с слишком честными иллюзиями. Просто её контуры стали чуть прозрачнее.

– Не сейчас, – сказала она. – Ещё нет.

– А когда? – спросил он.

– Когда тебе будет достаточно страшно и достаточно спокойно одновременно, – ответила она. – Ты всегда принимаешь решения именно в этой точке.

Её голос начал смешиваться с шорохом воды, со свистом ветра, с сетевым фоном.

– И да, – добавила она почти неслышно, – это правда всё тянется к тебе.

– Ненавижу, когда вы так говорите, – сказал Мартин.

«Привыкай», – сказал Хронофаг.

Город над рекой сменил ракурс.

Башня «Хронос Индастриз» одновременно была, не была и уже обрушена в каком-то будущем, о котором пока никто не решился говорить вслух.

А он сидел между этими версиями на бетонном выступе, слушал голоса других своих жизней и понимал: сколько бы ни было миров, в каждом из них рано или поздно находится кто-то, кто должен решить, разрешать ли времени наконец закончиться.

Он не помнил, как именно поднялся от реки. В какой-то момент просто обнаружил себя на набережной, уже в движении, с руками в карманах, с тем самым чуть сутулым шагом, который появляется у людей, привыкших нести на себе больше, чем положено одному позвоночнику.

Лея – та, что сидела на парапете, – растворилась не рывком, не красивой спецэффектной вспышкой. Просто стала совпадать с другими слоями: ещё секунду её силуэт виднелся поверх чужих прохожих, а потом он понял, что смотрит просто на камень и воду.

«Я рядом», – еле слышно отозвалось где-то сбоку.

Он уже не пытался разобрать, чей это голос – её, сети, одной из несостоявшихся Лей, той, что никогда не пошла в тоннель. В какой-то момент различать становится роскошью.

Город над рекой жил, как мог.

На одном балконе женщина одновременно поливала цветы и снимала с перил уже высохшее бельё – лет пять, как высохшее, судя по выгоревшей ткани. На остановке мальчик в школьной форме спорил по телефону с кем-то, кто обращался к нему «папа». В витрине кафе его собственное отражение на секунду накрылось другим – тем, где он ещё в форме, с расстёгнутой у горла пуговицей и с пачкой протоколов под мышкой.

– Ладно, – сказал он себе, – хватит прогулки.

«Она только начинается», – мягко заметил Хронофаг.

– Мне бы хотя бы домой дойти без хора в голове.

«Дом – это как раз то место, где хор громче всего», – резонно возразил тот.

Приходилось признать: он прав.

Квартира давно стала не убежищем, а приёмником. Стены там лучше всего ловили внутреннюю помеху: стоило ему остаться одному, как всплывали голоса – не только его, чужие тоже – всех, кого он когда-то опрашивал, спасал, не спас, запускал, отключал.

Он всё равно направился туда. Не потому, что верил в защиту четырёх стен. Скорее, потому, что хотя бы за дверью можно было перестать изображать нормального человека.

По дороге голоса, как назло, только прибавились.

Мимо него прошёл мужчина с детской рукой в своей ладони – отец, лет сорока. На секунду их плечи соприкоснулись. И в этот контакт вписалась чужая фраза:

– Я согласился отдать три года, думал, не почувствую…

За ней – ответ, из другой линии:

– А я не успел спросить сына, хочет ли он их получить.

Оба голоса были одними и теми же, просто смещёнными по времени.

Мартин отдёрнул плечо, как от ожога.

– Скажи мне ради эксперимента, – процедил он – уже не к Хронофагу, а к самому себе, ко всем этим версиям в голове, – есть в этом городе хоть один голос, который просто… довольный?

Пауза.

Её можно было бы принять за тишину, если бы он не знал, что это всего лишь сеть перебирает варианты.

И вдруг, совсем не оттуда, откуда он ждал, раздалось:

– Спасибо.

Одно слово. Детское.

Он остановился.

– За что? – спросил он.

Из темноты памяти вышла сцена, которую он почти не держал на поверхности.

Маленькая девочка в больничной палате. Лысая после терапии. Мать рядом, с руками, стертыми до синяков от бесконечных бумаг. Тогда, «до», они с Леей протащили через все комиссии экспериментальную процедуру досрочного переноса – выдрали у системы несколько месяцев чужой жизни и вбросили сюда, в маленькое тело, в наивное «ещё чуть-чуть пожить».

– Я хотела ещё один снег, – говорит девочка, лёжа под простынёй. – Он был.

Снег действительно был. Один. Может быть, не самый красивый, с грязью, с лужами – но был.

– Спасибо, – повторяет её голос.

И исчезает.

– Один, – сказал Мартин вслух. – Из тысяч.

«Бывает и так», – тихо отозвался Хронофаг.

Тон его был почти человеческий – без привычной нейтральности.

– Ты хочешь сказать, что всё это стоило одного лишнего снега? – спросил Мартин.

«Я ничего не хочу сказать, – ответил тот. – Я просто показываю, что в памяти есть и это тоже».

Он выдохнул, чувствуя, как надвигается привычная злость – не на сеть, не на город, а на самого себя. На того, который когда-то искренне верил, что можно уравнять баланс, просто сложив побольше таких «спасибо».

Он всегда недооценивал, сколько будет «я помню, как ты меня убил» на одну-единственную благодарность.

Квартира встретила его, как обычно, – никак.

Дверь, замок, короткий коридор. Обувь, с которой постоянно съезжает коврик. Стены, на которых мало что висит, кроме пары старых фотографий, которые он не имел сил ни снять, ни сменить.

Внутри время вело себя странно.

Кухня была явным вечером: на столешнице – кружка с размазанным по краю кофе, лампа под потолком даёт тёплый, жёлтый свет, за окном – темнота с редкими фонариками.

Комната – утренней: бумага на столе свежая, экран выключен, на подоконнике тянутся к стеклу бледные ростки, словно кто-то только что открыл шторы.