Рэй Харт – Я вернусь, когда ты меня полюбишь (страница 3)
Но где-то в подсознании она уже была в пути.
— Скажите Бекке, что я подумаю. — Она открыла таблицы Дэвида. Ошибка в третьей колонке — он перепутал марку цемента. — Дэвид, М500 и М400 — это не одно и то же. Переделаете. У вас десять минут.
— Но планёрка...
— Поэтому в десять, а не час. Идите.
Дэвид ушёл, оставив после себя запах резкого одеколона и страха. Эллисон потерла переносицу, где под тональным кремом прятались веснушки. Без них её лицо выглядело бы слишком строгим. Слишком взрослым. Иногда она думала, что веснушки — единственное, что осталось от той девочки, которая когда-то жила в Нью-Гэмпшире и верила, что мир будет к ней добр.
«Ошиблась», — подумала она. «Мир не бывает добрым. Мир бывает эффективным или неэффективным. Выгодным или убыточным.»
Она ненавидела, когда думала такими категориями. Но разучилась думать иначе.
В десять часов она должна была позвонить Ким из отдела по связям с инвесторами. В одиннадцать — встреча с юристами по поводу иска от субподрядчика, который требовал неустойку в полмиллиона. В час — обед с мэром, который хотел поговорить о «социальной ответственности бизнеса» и, возможно, о пожертвованиях в его избирательный фонд.
В три — вылететь в Нью-Гэмпшир.
Билеты она купила в шесть утра, когда ещё было темно, а Люк храпел в гостиной на диване — он так и не зашёл в спальню после её возвращения с балкона. Она сидела на кухне, пила третью чашку кофе, смотрела на огни города, которые не гасли даже в шесть утра, и нажимала кнопки на сайте авиакомпании.
Бостон. Оттуда на такси до Уайт-Маунтинс — два часа. Или отец встретит. Он предлагал. У него старый «Форд F-150» 2012 года, который он называет «ласточкой», хотя ласточка должна быть лёгкой и быстрой, а этот грузовик напоминал скорее доисторического ящера.
Она купила билет с невозвратным тарифом.
Потому что знала: если позволит себе возможность передумать — передумает.
Допила кофе. Встала. Подошла к окну, которое выходило на центр Лос-Анджелеса: стекло, бетон, вечная пробка на бульваре Уилшир.
За двадцать восемь лет она успела забыть, что такое небо без горизонта.
— Ты выглядишь как дерьмо.
Бекка Фостер не умела смягчать формулировки. Пожалуй, это было её главное достоинство и главный недостаток. Сейчас, сидя напротив Эллисон за столиком в «Масе» — том самом, куда невозможно попасть без записи за три месяца, — она выглядела как ожившая обложка «Vogue»: рыжие волосы уложены в идеальные локоны, платье от «Valentino» цвета морской волны — пять тысяч, туфли «Louboutin» — тысячу двести за пару, сумочка «Chanel» — её Бекка привезла из Парижа прошлой осенью и ни разу не повторила образ, чтобы сумка не заскучала.
Эллисон, в отличие от подруги, надела чёрные брюки, чёрную блузку и чёрные балетки. Единственным цветным пятном была помада — тёмно-вишневая, почти чёрная.
— Спасибо, — ответила она. — Ты тоже.
— Я серьёзно. — Бекка откусила кусочек рисового пирожка и закатила глаза от удовольствия. Её ногти — наращенные, с рисунком «чешуя дракона» — блеснули при свете свечей. — У тебя под глазами круги. Ты спала вообще?
— Вчера спала.
— Сколько?
— Четыре часа.
— Купер, ты меня пугаешь. — Бекка отложила палочки. На среднем пальце её правой руки красовалось кольцо с изумрудом — подарок бывшего парня, который она носила назло новому. — Ты всегда спала по шесть. Это твоя норма. Четыре — это катастрофа.
— У меня был сложный день.
— У тебя каждый день сложный. — Рядом с Беккой сидела Джемма Холл — вторая подруга, полная противоположность первой. Если Бекка была яркой, громкой, наступающей, то Джемма — тихой, мягкой, ускользающей. Светлые волосы собраны в низкий пучок, одежда нейтральных тонов, макияж — только тушь. На шее — кулон в форме полумесяца, дешёвое серебро, которое она носила, не снимая, с шестнадцати лет. — Ты сказала, что летишь к отцу. Это правда?
— Правда.
— Надолго?
— Не знаю.
Бекка и Джемма переглянулись. Тот самый взгляд, который женщины обмениваются, когда речь идёт о чем-то важном и невысказанном. Эллисон видела этот взгляд сотни раз — на совещаниях, на переговорах, в зале суда. Она научилась его читать.
Бекка думала: «Она сбегает от Люка».
Джемма думала: «Она сбегает от себя».
Обе были близки к истине, но ни одна не угадала полностью.
— А Люк? — спросила Бекка. — Он что говорит?
— Он остаётся в квартире. Присмотрит за цветами.
— За цветами, — повторила Бекка. — Вот это серьёзный шаг в отношениях. Он остаётся присмотреть за цветами, пока ты улетаешь непонятно на сколько. — Она взяла бокал с саке, отпила половину. — Мужики — идиоты.
— Не все, — тихо сказала Джемма.
— Все, — отрезала Бекка. — Просто некоторые хорошо притворяются. — Она посмотрела на Эллисон, и её глаза — небесно-голубые, слишком светлые для рыжих волос — вдруг стали серьёзными. — Куп, ты с ним счастлива?
Эллисон взяла салат из морского ежа. Маленькая порция — сто двадцать долларов. Она положила его в рот, почувствовала солёный вкус океана, нежный, почти приторный. Потом запила саке.
— Счастье, — сказала она, — это сложное слово.
— Вот поэтому я и говорю. — Бекка щелкнула пальцами, подзывая официанта. Ещё саке. И ещё салат с угрём. И роллы с лобстером. — Ты слишком много работаешь. У тебя в голове одни цифры. Ты даже сексом занимаешься с калькулятором в голове.
— Я не занимаюсь сексом с калькулятором.
— Я про фигурально. — Бекка подалась вперед, понизила голос до конспирологического шепота. — Он тебя удовлетворяет?
— Бекка! — Джемма покраснела, хотя покраснеть в её возрасте было смешно.
— Что? — Бекка даже не смутилась. — Важный вопрос. Если человек тебя не удовлетворяет, зачем он вообще нужен? Друзей можно найти. Деньги — заработать. А оргазм — это базовая потребность, как еда и сон.
Эллисон чуть не улыбнулась. Бекка была вульгарной, бесцеремонной, иногда невыносимой. Но в ней была жизнь — такая, какой в Эллисон не осталось уже давно.
— Он меня удовлетворяет, — солгала она. — Все нормально.
— Нормально — не значит хорошо. — Бекка уставилась на нее. — Ты знаешь, что я недавно ходила на свидание с тем парнем, с которым познакомилась в спортзале? Так вот, у него член...
— Бекка! — Джемма закрыла лицо руками. — Мы в ресторане!
— ...такой, что я три дня ходила счастливая. — Бекка закончила фразу, не обращая внимания на протесты. — Я не говорю, что размер имеет значение. Но когда человек умеет им пользоваться... — Она мечтательно закатила глаза. — Крис, так его звали. Работает в IT, представляет себе, ага? Но в постели — зверь. Жалко, что он переехал в Остин на прошлой неделе.
— Ты всегда влюбляешься не в тех, — заметила Джемма.
— Я не влюбляюсь. Я получаю удовольствие. — Бекка поправила платье, сползающее с плеча. — Есть большая разница.
— Огромная, — тихо сказала Эллисон.
Она смотрела, как подруги спорят о мужчинах, отношениях, оргазмах — о той жизни, которая кипела за пределами её офиса. О жизни, в которой люди спонтанно целовались в лифтах, просыпались в обнимку, ссорились из-за немытой посуды и мирились в ванной.
Когда у нее в последний раз была такая жизнь?
В колледже? Нет, в колледже она была слишком занята учёбой и подработками, чтобы отвлекаться на романы.
В школе? Возможно.
В школе был Логан.
Эллисон вздрогнула, будто кто-то коснулся ее плеча ледяной рукой. Имя всплыло из темноты памяти непрошенное, неуместное. Она не думала о нем уже... сколько? Десять лет?
Последнее письмо она написала ему через два месяца после переезда в Лос-Анджелес. Длинное, сбивчивое, в котором рассказывала о новой жизни: о шумном кампусе, о девушке из Техаса, с которой они делили комнату, о первой поездке на пляж, где океан оказался холоднее, чем она думала.
Он не ответил.
Сначала она ждала. Потом обиделась. Потом забыла.
— Эллисон? — Джемма коснулась ее руки. — Ты где?
— Вспомнила кое-что.