Рэй Харт – Я вернусь, когда ты меня полюбишь (страница 1)
Рэй Харт
Я вернусь, когда ты меня полюбишь
Пролог
Секс никогда не длился больше одиннадцати минут.
Эллисон Купер знала это точно, потому что втайне засекала время на «Ролексе» — подарке к двадцатипятилетию от отца, который она носила на левом запястье и никогда не снимала. Даже в душе. Даже в постели. Особенно в постели.
Одиннадцать минут. Двенадцать, если Люк был в хорошем настроении и успел выпить два «эспрессо» перед встречей. Тринадцать — никогда.
Она лежала на простынях из египетского хлопка с плотностью нитей тысяча двести, которые обошлись ей в четыреста долларов, и смотрела в белый потолок своей спальни. В углу комнаты работал очиститель воздуха — тихое шипение, смешанное с далёким гулом Лос-Анджелеса за окнами. Двадцать восьмой этаж. Панорамные окна от пола до потолка. Вид на город, который никогда не спит.
Люк скатился с неё так же буднично, как если бы слезал с велотренажера после двадцатиминутной кардиотренировки. Его идеально уложенные светлые волосы — каждая прядь на своём месте, спасибо личному стилисту — даже не растрепались.
— Отлично, — сказал он. Всегда говорил «отлично», как будто оценивал фотосессию. — Ты сегодня напряжена.
— Я всегда напряжена, Люк.
— Ну да. — Он уже натягивал боксёры — чёрные «Кельвин Кляйн», подчёркивающие идеальный пресс. В двадцать девять лет модель успешнее, чем когда-либо. «Лицо» бренда мужской косметики, рекламные щиты по всему городу. — Может, тебе нужно расслабляться чаще.
Эллисон не ответила. Она ждала.
Ровно три минуты вежливости — это был их негласный ритуал. Три минуты, в течение которых Люк делал вид, что ему не все равно, а она делала вид, что ей не одиноко. Потом он шёл в душ, потом возвращался, спрашивал: «Что на ужин?», хотя отлично знал, что она не готовит. Никогда не готовит. У неё есть рестораны на доставке, шеф-повар на заказ для вечеринок и холодильник, в котором стоят только вода, йогурты и забытый кем-то контейнер с проросшими ростками пшеницы.
Человек, который живёт на двадцать восьмом этаже с видом на весь Лос-Анджелес, не должен готовить.
— Что на ужин?
— Я закажу «Цукидзи», — сказала она.
— Снова суши?
— Тебе не нравится?
— Нравится. — Он пожал плечами, и в этом жесте было что-то капризное. — Просто... разнообразие, Купер. Разнообразие.
Никто не называл её Элли. Обычно его имя для неё было «Купер». Потому что в их отношениях — если это можно было назвать отношениями — она была начальником, а он — кем-то вроде дорогого аксессуара.
Она села, натянула шелковый халат цвета слоновой кости и пошла на кухню. Босиком по холодной керамической плитке. Каждый шаг — щелчок, отдающий в позвоночник. Вчера она подписала контракт на три миллиона долларов. Позавчера уволила менеджера проекта за то, что тот позволил себе опоздать на встречу с инвесторами. Завтра — встреча с городским советом по поводу нового жилого комплекса в Санта-Монике.
Ей двадцать восемь. Она директор строительной компании «Купер Индастриз» — той самой, которую отец основал двадцать лет назад и с таким трудом удержал после смерти матери. Она умна, амбициозна, успешна. У неё квартира с панорамными окнами, машина с откидным верхом, счёт в банке, который позволял бы не работать следующие сто лет, и парень, который выглядит так, будто сошёл со страницы «GQ».
Ей должно быть хорошо.
Она должна чувствовать себя счастливой.
На кухне было темно. Эллисон не включала свет — знала расположение каждой ручки, каждой кнопки, каждого ножа в этом идеально спланированном пространстве. Открыла холодильник. Белый свет выхватил из темноты: три вида минеральной воды, упаковка клубничного йогурта (просроченного, судя по дате — на прошлой неделе), половинка лимона в пластиковом контейнере и бутылка «Шато Марго» 2015 года, которую подарил китайский инвестор и которую она так и не открыла.
Закрыла холодильник. Подумала о том, чтобы заказать суши. Потом передумала.
Телефон завибрировал на мраморной столешнице. Эллисон взяла его, ожидая увидеть сообщение от отца. Но нет.
«Купер, ты завтра на планерку в девять? Надо обсудить смету по Уилшир-бульвар. Дженкинс снова вставляет палки. Дэвид».
Дэвид Блэквуд, её заместитель. Хороший парень. Немного трусоват, но исполнителен. Женат, двое детей, каждое утро пробегает десять километров по пляжу Венис. И он, кажется, счастлив.
Эллисон набрала ответ: «Буду. В восемь тридцать у меня звонок с Ким, закончим к девяти. Подготовь таблицы по бетону».
Отправила.
Поставила телефон на зарядку.
Взяла бокал — хрустальный, ручной работы — налила воды.
И вышла на балкон.
Он был большим. Огромным по меркам Лос-Анджелеса. Тридцать квадратных метров — больше, чем жилая площадь большинства студий в этом городе. Шезлонг из ротанга, стеклянный столик с журналами по дизайну интерьеров, керамические горшки с оливковыми деревьями, которые поливал садовник, приходивший раз в неделю.
Ночной воздух был тёплым и сухим.
Пахло бензином, нагретым асфальтом, цветущим жасмином с балкона соседей этажом ниже. Город шумел: сигналы машин, сирена где-то в центре, вертолёт, всегда вертолёт.
Эллисон подошла к перилам, поставила бокал с водой на стеклянную поверхность и подняла голову.
Высоко.
Очень высоко.
Небо Лос-Анджелеса ночью — это не небо. Это световая завеса. Миллионы огней отражаются от смога, создавая иллюзию тёплой дымки, в которой тонут звезды. Там, где-то за этой дымкой, должна быть бесконечность. Темнота. Миллиарды мерцающих точек.
Эллисон не видела звезд.
Она стояла и смотрела на пустоту. На грязно-оранжевое марево, которое называется «небом» в этом городе. И вдруг поняла — холодно, отчётливо, как понимают собственную смерть, — что не видела звёзд очень давно. Годы. Может быть, десять лет.
Когда был последний раз? Колледж? Поездка в Аризону с подругами? Она училась на втором курсе, они взяли машину напрокат, уехали в пустыню. Там, за пределами города, небо было чёрным. Настоящая чернота. И звезды — сотни, тысячи, миллионы. Она лежала на крыше недорогого мотеля, слушала, как подруги обсуждают парней, и чувствовала себя такой маленькой, ничтожной, но при этом... живой.
Настоящей.
Сейчас она не чувствовала ничего.
За ее спиной щелкнул замок ванной — Люк закончил душ. Его шаги — лёгкие, почти кошачьи — направились в гостиную. Она слышала, как он включил телевизор. Какой-то спортивный канал. Комментатор что-то возбужденно вещал о баскетбольном матче.
Люк что-то крикнул, но она не разобрала.
Эллисон смотрела в небо.
Ни одной звезды.
Ей вдруг захотелось закричать. Или заплакать. Или разбить бокал об эти идеальные перила. Просто чтобы услышать звук. Настоящий звук, а не этот бесконечный гул города, который стал фоном её жизни.
Она не закричала. Не заплакала. Не разбила бокал.
Вместо этого она сделала глубокий вдох — и поняла, что воздух Лос-Анджелеса не имеет вкуса.
Чистый, сухой, искусственный. Как вата.
Она вспомнила, каким был воздух там, где она выросла. Влажным, тяжёлым, с запахом сосновой хвои, нагретых камней, свежескошенной травы. Сладким, как мёд, и горьким, как полынь.
Последний раз она дышала этим воздухом десять лет назад.
Эллисон повернулась, вошла в квартиру, прошла мимо Люка — он развалился на диване, укутанный в махровый халат, его идеальные ноги свешивались с подлокотника — и направилась в спальню.
— Эй, Купер, ты чего?
— Ничего. Спи.
— А суши?
— Закажи сам.
Она закрыла дверь. Достала из ящика прикроватной тумбочки свой старый телефон — тот, который не использовала для работы. Старый, потрепанный «iPhone» с трещиной на экране. Открыла контакты.
«Папа».
Время в Нью-Гэмпшире — на три часа позже. Половина первого ночи здесь, значит, там половина десятого. Он еще не спит. В последнее время она звонила редко — раз в две недели, коротко, по делу. Как он, все ли хорошо, не нужны ли деньги. Никогда не нужны. Билл Куппер был гордым человеком. Слишком гордым.
Она нажала вызов.
— Эллисон? — Голос отца — низкий, немного хриплый, с той мягкой интонацией, которая появлялась только когда он говорил с ней. — Ты чего не спишь?