Рэй Харт – Пышка для кавказца. Сладкий плен (страница 3)

Инжир — мягкий, мёдовый.

Шампанское холодное, сухое, с нотками зелёного яблока.

Я съедаю всё. До крошки. Выпиваю шампанское до дна.

Откидываюсь на подушку.

Похитители кормят меня деликатесами.

Я не понимаю.

Вечером нубиец приносит ужин.

Снова кланяется. Снова молчит.

На подносе — канапе сыр с голубой плесенью и грушей, маслины, вяленые томаты. Бокал красного вина — тёмного, почти чёрного.

Я ем. Молча.

Пью вино. Оно терпкое, с нотками вишни и табака.

После ужина моюсь в душе. Воды много, горячая, с хорошим напором. Я стою под струями и плачу. Плачу тихо, чтобы никто не слышал. А кто услышит мои слёзы? Никого рядом нет.

Потом ложусь в кровать. Шёлк приятно холодит кожу.

Засыпаю с мыслью об отце. Он будет ждать меня. Сварит кофе. Купит пирожные. Сядет у окна и будет смотреть на двор.

Я не приеду.

Он будет звонить. Не дозвонится.

Начнёт волноваться. Потом — паниковать.

А у него сердце.

Я засыпаю в мокрой подушке.

Глава 2. Лера. Незнакомец с розой

Сон — как падение в чёрную яму без стен. Ни сновидений, ни голосов, ни даже темноты — просто отсутствие всего. Я проваливаюсь в него с головой, как в болото, и выбираюсь оттуда с трудом, будто сквозь густую патоку.

Пробуждение приходит не как утро — как удар.

Что-то касается моей щеки. Мягкое, прохладное, с едва уловимым шорохом лепестков.

Я не открываю глаза. Сначала — просто слушаю. Где-то далеко птицы, за окном всё так же шумит лес. Тишина не привычная, а живая, со своим дыханием. И другое дыхание. Рядом. Чужое, мужское, ровное и спокойное, как будто человек сидит здесь уже давно и не собирается уходить.

Прикосновение повторяется. Теперь к шее. Лепестки скользят по коже, оставляя едва ощутимую влажную дорожку. По ключице, выглядывающей из-под бретели сорочки. По плечу.

Медленно. Нежно. С какой-то пугающей интимностью.

Я распахиваю глаза.

На краю моей кровати сидит мужчина.

Я не вскрикиваю — просто не успеваю. Голос застревает в горле, потому что этот мужчина... красивым его назвать недостаточно. Слово «красивый» для мальчиков с обложек. Этот другой. Опасный. Собранный. Он сидит, положив ногу на ногу, и смотрит на меня так, будто я — картина в галерее, которую он уже купил и теперь рассматривает в домашней обстановке.

Тёмные волосы, чуть вьющиеся на концах, падают на лоб. Лёгкая щетина — чёрная, жёсткая — очерчивает мощную челюсть. Глаза карие, почти чёрные, бездонные. В них нет ни жестокости, ни пошлости — только внимание. Давящее, плотное, как горный воздух.

Он в чёрной рубашке с длинным рукавом, рукава закатаны до локтя, обнажая сильные предплечья с тёмными волосами и дорогие часы — золото и кожа, я не знаю марку, но работа в галерее научила меня видеть деньги. Дорого. Очень. Чёрные брюки, на ногах — мягкие кожаные туфли без носков.

В руке у него белая роза. Самую малость увядшая — лепестки начали желтеть по краям, и от этого она кажется ещё более живой, чем тепличные цветы.

Он водит ею по моей шее, и я чувствую запах — не розы даже, а его. Мятное мыло, лес, чистая дорогая кожа и что-то ещё, тёплое, животное, отчего низ живота сжимается без моего позволения.

Я отшатываюсь. Прижимаюсь спиной к изголовью кровати, натягиваю одеяло до подбородка.

— Кто вы? — Голос хриплый, простуженный страхом. — Как вы сюда попали?

Он не торопится отвечать. Кладёт розу на подушку рядом со мной — белый лепесток отламывается и падает на шёлк.

— Руслан, — говорит он. Голос низкий, с хрипотцой, с кавказским акцентом, который делает каждое слово тягучим, как мёд. — А попал я через дверь. Ключ у меня есть.

— Вы мой похититель?

— Я твой гость. Невежливый, но гость.

— Я вас не приглашала.

— Это я заметил.

Он улыбается. Белые зубы, ровные, не голливудские — живые. Улыбка трогает уголки глаз, и я замечаю морщинки — ему где-то тридцать. Взрослый мужчина, не мальчик.

Я сжимаю одеяло так, что костяшки белеют.

— Вы знаете, что похищение — уголовное преступление? Тюрьма, Руслан. Реальный срок.

— Знаю, — кивает он спокойно, будто мы обсуждаем погоду. — Готов понести наказание.

— Тогда отпустите меня сейчас же!

— Не могу.

— Почему?!

— Потому что ты уйдёшь. И я тебя больше никогда не увижу.

Он говорит это просто, без надрыва, без театральности. И от этой простоты становится страшнее, чем от любой угрозы.

— Вы меня не знаете, — говорю я.

— Знаю. — Он подаётся вперёд, и я чувствую его запах острее. — Лера, двадцать девять лет, родилась в Москве, закончила Суриковское училище, работала в трёх галереях, сейчас в «Арт-Пространстве». Не любишь кошек, но гладишь бездомных у подъезда. Боишься грозы, но любишь дождь. Пьёшь мятный чай с тремя ложками сахара, хотя совесть требует одну. Спишь на левом боку, поджав колени к животу — поза эмбриона. Была замужем за Кириллом Суховым, который бил тебя, унижал и до сих пор не отстал. Развелась с ним год назад.

Я замираю.

— Вы следили за мной.

— Присматривал.

— Какая разница?

— Присматривать — значит заботиться. Следить — желать зла. Я тебе зла не желаю.

— Вы меня похитили!

— Я тебя спас. — Он говорит это твёрдо, без тени сомнения. — От Москвы, от одиночества, от бывшего, который скоро мог тебя убить. Он пьяный за рулём, Лера. Он выезжал на встречку три раза за последний месяц. Ты могла быть в машине.

— Откуда вы… — задыхаюсь.

— Я много чего знаю. И многое тебе расскажу. Но не сейчас.

Он встаёт. И тут я понимаю, насколько он высокий. Под метр девяносто, не меньше. Плечи — как турник. Я смотрю на него снизу вверх, и меня трясёт.

— По дому можешь ходить свободно, — говорит он, направляясь к двери. — Но в красную дверь в конце коридора на втором этаже — не заходить. Остальное — пожалуйста.

— А если я захочу сбежать?

Он оборачивается. Улыбается краем губ — той улыбкой, от которой по позвоночнику у меня бегут мурашки.