Рэй Харт – Пышка для кавказца. Сладкий плен (страница 2)

Горы.

Настоящие Кавказские горы. Зелёные склоны, покрытые лесом, выше — скалы с шапками снега, ещё выше — небо, такое синее, какого не бывает над Москвой. Голубое до боли, до рези в глазах. Облака плывут низко, цепляясь за вершины.

Я на Кавказе.

Меня похитили и увезли за тысячу километров.

Смотрю на себя. Сорочка. Кремовая, атласная, с тонкими бретелями. Дорогая — я знаю такие ткани, в галерею привозили итальянский шёлк ручной работы, так вот это из той же оперы. Под сорочкой — ничего. Ни трусов, ни лифчика.

Кто-то раздел меня догола. Пока я спала. Меня раздевал, снимал джинсы, блузку, балетки — кто-то видел мои растяжки, целлюлит, шрам от аппендицита. Кто-то шарил руками по моему телу, надевая эту сорочку.

Я опускаю руку между ног. Пальцы дрожат. Нет. Ничего не болит. Нет саднения, нет следов. Если бы меня изнасиловали, тело бы помнило. Тело бы ныло, кровоточило. Я чувствую только лёгкую слабость в мышцах — последствия снотворного.

Меня не трогали.

Или трогали, но так, что я не проснулась.

Тошнота подкатывает к горлу.

Я встаю. Ноги трясутся, и я опираюсь о стену, чтобы не упасть. Комната большая, светлая, с высоким потолком и лепниной по углам. Мебель — только огромная кровать с балдахином из белого шёлка, прикроватный столик из тёмного дерева и дверь в ванную.

Иду к двери. Пробую — заперта.

Стучу. Кулаком, громко, в такт сердцу, которое бешено колотится.

— Есть кто?! Откройте!

Никого.

Стучу ещё. Зову. Кричу до хрипоты.

Тишина. Только птицы за окном.

Я подхожу к окну. Решётки вделаны в стену — не открутить, не сломать. Стекло толстое, пуленепробиваемое? Наверное. За стеклом — идеальный газон, кусты роз, фонтан. Дальше — лес. А за лесом — горы.

Ни одного соседнего дома. Ни машин, ни людей.

Я одна.

Иду в ванную. Белый кафель, белый потолок. Зеркала нет — ни над раковиной, ни на стене. Только полированная ручка крана, в которой я вижу своё расплывчатое отражение. Бледная, растрёпанная, на шее — красная точка, след от укола.

Мыло есть. Пахнет лавандой. Полотенце — пушистое, белое.

Я сажусь на край ванны. Сжимаю голову руками.

— Лера, — шепчу себе. — Ты умная. Ты перенесла брак с Кириллом. Переживёшь и перенесёшь всё это.

Не переживу. Сдохну здесь.

— Нет. Соберись.

Паника — это роскошь. Я не могу её себе позволить.

Начинаю думать. Системно, как учили на курсах самозащиты.

Похищение. Выкуп? Но у меня нет денег, у отца нет денег, подруги среднего достатка. Кому я нужна?

Рабство? Но тогда меня бы уже… нет, не думать. И зачем дорогая сорочка? В притонах не одевают жертв похищения в итальянский шёлк.

Псих. Маньяк. Коллекционер. Богатый извращенец, который крадёт женщин и держит в золотых клетках.

Этот вариант самый страшный. И самый вероятный.

Я обхватываю себя руками, раскачиваюсь взад-вперёд. В животе урчит. Я не знаю, сколько я спала — может, сутки, может, больше. Голодная, как волк.

Возвращаюсь в комнату. Сажусь на подоконник, поджав ноги. Смотрю на горы.

Красивые. Чёрт возьми, до чего же красивые. Если бы меня привезли сюда добровольно, я бы плакала от восторга. Но меня привезли в мешке, и теперь эта красота — моя тюрьма.

Я не знаю, сколько прошло времени. Часов нет, солнце медленно ползёт по небу, и я слежу за тенями. Два часа? Три?

В дверях щёлкает замок.

Я вскакиваю, прижимаюсь спиной к стене. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всём доме.

Дверь открывается.

Входит мужчина.

Огромный. Чёрный. Лысый. Плечи — как дверной проём. Белая рубашка, чёрные брюки, кожаные туфли. Он похож на профессионального борца или на телохранителя из фильмов про президентов.

В руках — поднос.

Нубиец. Настоящий нубиец — высокий, жилистый, с тёмной, почти синей кожей. Лицо спокойное, глаза тёмные, ничего не выражают.

Он ставит поднос на прикроватный столик. Кланяется. Молча.

Поворачивается, чтобы уйти.

— Стой! — голос срывается. — Кто ты? Где я? Зачем я здесь?

Он останавливается. Смотрит на меня. Ни тени эмоций.

— Ты понимаешь по-русски? — спрашиваю медленно, как глухого.

Он кивает.

— Отвечай!

Он подносит палец к губам. Жест «тихо». Снова кланяется.

И выходит.

Дверь закрывается. Замок щёлкает.

Я смотрю на поднос.

Вазочка с красной розой. Свежей, с каплями воды на лепестках.

Тарелка с фруктами — персики, виноград, инжир. Кожица персика бархатистая, пахнет солнцем.

Ризотто с морепродуктами. Шафран, сливки, креветки, мидии. Пахнет так, что у меня текут слюни, и я ненавижу себя за это.

Бокал шампанского. Пузырьки поднимаются кверху, играют на свету.

Еда может быть отравлена. Мне могут подмешать наркотики. Или снотворное, чтобы я снова отключилась.

Но я голодна. И если они хотели меня убить, у них была куча возможностей.

Я сажусь на кровать. Беру вилку.

Пробую ризотто.

Боже.

Рис альденте, соус нежный, с чесночным послевкусием. Креветки упругие, сладковатые. Я закрываю глаза и просто жую, не думая ни о чём.

Виноград лопается на языке сладким соком.