Рэй Харт – Пышка для кавказца. Сладкий плен (страница 5)

— Через неделю. Я сам позвоню ему и скажу, что ты в безопасности.

— Он не поверит незнакомцу. Оссобено мужчине.

— Поверит. Я найду слова. Ты меня плохо знаешь.

Я встаю. Хочу уйти, хлопнуть дверью, но дверь тяжёлая, и хлопок получается жалким.

Глава 3. Лера. Золотая клетка и её обитатели

Я не выхожу из комнаты до вечера.

Сижу на подоконнике, смотрю на горы и пытаюсь убедить себя, что я — не героиня дешёвого любовного романа. Что я — взрослая, умная женщина, которая прошла через абьюз, развод, депрессию, два года терапии и теперь точно знает: мужчины — это боль. Даже такие красивые как он. Даже с лёгким кавказским акцентом и часами за полмиллиона.

— Ты точно не влюбишься в похитителя, — говорю себе вслух. — Это синдром Стокгольма, а не любовь. Ты просто хочешь выжить.

Горы молчат. Им плевать на мои психологические травмы.

Внутри меня борется страх и… чёрт возьми, что-то ещё. То самое, от чего низ живота сжимается, когда я вспоминаю его голос. Низкий, с хрипотцой, с этой кавказской тягучестью, от которой хочется закрыть глаза и слушать, как слушают виолончель.

— Нет. Только не это.

Я ненавижу себя за эту реакцию. Меня похитили, заперли, кормят как на убой — а я возбуждаюсь от его голоса. Лера, ты конченная идиотка.

Вспоминаю Кирилла. Как он первый год был милым, заботливым, приносил цветы почти каждую пятницу. А потом — сначала слова: «ты поправилась», «ты что, не могла подобрать платье по размеру?», «моя мама говорит, что ты не умеешь готовить». Потом — руки: сначала толчок, потом пощёчина, потом удар в стену рядом с моей головой. Потом — сломанные пальцы. «Нечаянно, Лера, ты же сама упала».

Я дала себе клятву: больше никогда. Никогда не влюбляться. Никогда не подпускать мужчину ближе, чем на метр. Никогда не снимать перед ним одежду добровольно.

И что я делаю сейчас? Сгораю от стыда и желания одновременно, глядя на фотографии в альбоме, который нашла на чердаке.

Да, я нашла чердак.

После того, как Руслан ушёл из кабинета, я решила исследовать дом как следует. Не для побега — для собственного спокойствия. Когда знаешь карту местности, страшно чуть меньше.

Чердак — пыльный, пахнущий деревом и старыми вещами. Чемоданы, коробки с ёлочными игрушками, сломанный велосипед. И альбом.

Я открыла его, села на пол, обдуваемая сквозняком из слухового окна.

Вот Руслан в детстве — кудрявый мальчик лет десяти, в белой рубашке, с серьёзным лицом. На фоне гор. Рядом — красивая женщина в длинном платье, с такими же карими глазами. Мать. Она обнимает его за плечи, и он улыбается — впервые на всех фото. Рядом мужчина с бородой, в папахе — отец. Суровый, сбитый, рука на кинжале.

Вот Руслан-подросток — уже высокий, худой, с гитарой. Сидит на камне, ветер треплет волосы. Смотрит вдаль.

Вот юноша в военной форме — нет, просто в тёмном костюме с какими-то нашивками. Кавказская свадьба? Да, белое платье, фата. Рядом женщина — её лица не видно под вуалью, но по напряжённой позе чувствуется: она не счастлива.

Я захлопнула альбом.

Не моё дело. Не моя жизнь.

Быстро спустилась вниз.

Вечером нубиец приносит ужин.

Я встречаю его у двери. На подносе — горячий суп, пахнущий бараниной и кинзой, хлеб, салат из помидоров и огурцов. И маленькая вазочка с черносливом и грецкими орехами.

— Спасибо, — говорю.

Он кивает, но не уходит. Стоит, смотрит.

— Что? — спрашиваю.

Он достаёт из кармана листок бумаги и ручку. Пишет печатными буквами: «ЗУХРА ПРИГЛАШАЕТ ВАС НА КУХНЮ. ЗАВТРА ПОСЛЕ ЗАВТРАКА».

Я поднимаю глаза.

— Зухра — это повариха?

Кивает.

— А она… русская?

Он пишет: «ДАГЕСТАНКА. ГОВОРИТ ПО-РУССКИ».

Я киваю. Он уходит.

Зухра. Повариха. Значит, в доме есть ещё кто-то, кроме него и немого гиганта.

Ложусь спать рано. За окном темнеет быстро — горы съедают свет. Я засыпаю с мыслью о том, что завтра, может быть, узнаю что-то интересное.

Утро начинается с петуха.

Настоящего, деревенского, который орёт где-то во дворе так, что стёкла дрожат. Я вскакиваю, не понимая, где я, и с размаху ударяюсь коленом о столик.

— Да чтоб тебя! — ору на петуха.

Петух не унимается.

Я плетусь в ванную, умываюсь, чищу зубы — щётку и пасту нашла вчера на полочке, новую, нераспечатанную. Смотрю на себя в отражение крана. За ночь круги под глазами стали меньше, щёки порозовели. Горный воздух, что ли помогает? Или то, что я наконец высыпаюсь и отдыхаю от Московской суеты.

Завтрак — овсянка с ягодами, йогурт, свежевыжатый апельсиновый сок. Нубиец приносит с поклоном.

После завтрака я иду на кухню.

Нахожу её по запаху — дрожжевое тесто, корица, жареный лук. Большая светлая комната с огромной плитой, деревянным столом, на котором расставлены банки со специями. У плиты стоит женщина — полная, смуглая, в белом фартуке. Волосы убраны под косынку.

— А, Лера! — голос у неё грудной, тёплый. Акцент густой, южный. — Заходи, заходи, садись! Я Зухра.

— Очень приятно, — я сажусь на табурет. — Вы здесь работаете?

— Работаю. Десять лет. Как Руслан дом купил, я с ним. — Она месит тесто, руки в муке, двигаются быстро, умело. — Он хороший человек, Лера. Справедливый.

— Вы знаете, что он похитил меня.

Зухра вздыхает. Отрывает кусок теста, скатывает в шар.

— Знаю. Я ему говорила: «Руслан, не надо, девушка испугается». А он: «Зухра, без неё мне жизнь не мила».

— И это оправдывает похищение?

Она ставит тесто в миску, накрывает полотенцем. Поворачивается ко мне.

— Ты пойми. У нас, в горах, по-другому. Мужчина, если полюбил — идёт до конца. Через горы, через запреты, через закон. Он два года за тобой смотрел. Два года, Лера. Ни одной другой женщины в доме не было.

— Это не любовь. Это одержимость.

— А какая разница? — Зухра пожимает плечами. — Чувство есть. Сильное. Он за тебя жизнь отдаст. Ты это ещё увидишь.

Я молчу. Она пододвигает ко мне пиалу с мятным чаем.

— Пей. Успокоишься. Руслан сказал , ты любишь мятный чай.

Я пью. Мята обжигает, мёд тает на языке.

— Зухра, ты знаешь, что за красной дверью?

Она замирает. Рука с ложкой застывает в воздухе.

— Не ходи туда пока, — говорит тихо. — Не надо.

— Что там?