RemVoVo – Вторая жизнь героя (страница 7)

— Лиана, — позвал Алекс, подходя ближе. — Можно я помогу? Что мне сделать?

— Ничего, — бросила она, не оборачиваясь. — Ты и так наделал достаточно.

Он остановился как вкопанный. Слова её были как пощёчина. Он хотел сказать, что не виноват, что он просто хотел видеть товарищей, что у него тоже есть друзья, но она снова не дала ему сказать. Она резко развернулась, сжимая в руках тряпку, и посмотрела ему прямо в лицо.

— Ты даже не понимаешь, что сделал. Они сидели за этим столом, они смеялись, они рассматривали меня, как… как я не знаю. Как кусок мяса. А ты стоял и улыбался. Ты не защитил меня.

— Защитил от чего? — спросил парень с недоумением. — Они не сделали тебе ничего плохого. Они говорили о битвах, о походах. Они не трогали тебя.

— Они смотрели на меня! — выкрикнула женщина, и голос её дрогнул. — И ты не сказал ни слова, чтобы они уважали меня. Ты позволил им в мой дом, в мою кухню. Ты позволил им смотреть на меня с этой… насмешкой. Ты предал меня!

Алекс почувствовал, как у него начинает болеть голова — тягуче, тупо, от напряжения. Он приложил ладонь ко лбу и тихо сказал:

— Я не хотел тебя предавать. Я просто не думал, что это будет так важно.

— Ты вообще много о чём не думаешь! — бросила она ему в лицо и, развернувшись, выбежала в сад.

Весь день они почти не разговаривали. Алекс несколько раз пытался подойти к ней, чтобы поговорить, но она отмахивалась, находила себе дела, уходила в комнаты, пряталась за книгами или вышиванием. Парень сидел у окна, смотрел, как за окном пролетают облака, и чувствовал себя ничтожеством. Он, убивший демона, спасший мир, не мог добиться от собственной жены даже простого разговора.

К вечеру он решился на последнюю попытку. Солнце уже клонилось к закату, в доме стало прохладно, и Алекс зажёг камин. Огонь мягко осветил комнату, создал уютное, почти романтическое освещение. Он подошёл к Лиане, сидевшей в кресле с книгой, и опустился перед ней на колени, взял её руки в свои.

— Любимая, — начал он, и в голосе его звучала мольба. — Давай поговорим. Прости меня, если я что-то сделал не так. Я не хочу ссориться. Я хочу быть с тобой. Мы так долго не виделись, а теперь ссоримся каждый день. Это невыносимо.

Девушка подняла глаза от книги. Она смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде не было тепла, только усталая холодность. Она медленно высвободила руки из его ладоней и закрыла книгу.

— Александр, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Я устала. У меня сегодня просто ужасная головная боль. Наверное, от всех этих нервов, которые ты мне устроил.

Он опешил. Головная боль? Она говорила это так, как будто речь шла о чём-то тривиальном, в то время как он стоял на коленях и умолял её о прощении.

— Я понимаю, — быстро сказал парень. — Я принесу тебе чай, тёплое молоко, я могу сделать массаж висков. Помнишь, в прошлом году, когда у тебя болела голова, я помогал. Ты говорила, что у меня золотые руки.

Он потянулся к ней, хотел коснуться её висков, но она резко отодвинулась, встала с кресла и отошла к окну, подальше от него. Её спина была напряжена, плечи подняты.

— Не надо, — сказала она категорично. — Я просто хочу лечь. Мне нужен покой. Твой массаж только хуже сделает. Ты так тяжело дышишь, так сильно давишь, что я потом всю ночь не могу уснуть.

Алекс застыл на коленях, глядя ей в спину. Он чувствовал себя дураком — деревянным, неуклюжим, не понимающим, где он сделал не так. Он медленно поднялся, подошёл к ней и осторожно коснулся её плеча.

— Тогда давай я просто посижу рядом. Молча. Я не буду тебя трогать. Просто буду рядом.

Девушка повернулась, и в её глазах мелькнула такая острая досада, что парень отшатнулся.

— Ты не слышишь, что я говорю? — сказала она, и голос её зазвенел. — У меня болит голова. Мне нужно, чтобы меня никто не трогал, никто не дышал рядом, никто не ходил вокруг. Если бы ты любил меня, ты бы понял это и оставил меня в покое. А ты всё лезешь, лезешь… Как ребёнок. Ты не умеешь уважать чужое пространство.

Эти слова упали как камни. Алекс отступил на шаг, потом на два. Он хотел сказать, что он не лезет, что он просто хочет быть с ней, что он не мог быть рядом год и теперь хочет наверстать. Но она смотрела на него с такой укоризной, с таким явным раздражением, что все слова застряли в горле. Он молча кивнул и вышел в коридор.

В гостиной он остановился, прижался спиной к стене и закрыл глаза. В груди клокотало — обида, разочарование, злость на самого себя за то, что не может найти нужных слов. Он слышал, как Лиана закрыла дверь спальни на засов. Этот звук был как приговор.

Ночь он провёл на кушетке снова. Ветер за окном выл, ветви деревьев стучали по стеклу, и Алекс лежал, перебирая в голове события дня. Он думал о том, как она сказала: «Если бы ты любил меня, ты оставил бы меня в покое». Но любовь — это разве оставление в покое? Любовь — это присутствие, забота, желание быть рядом. Он не понимал, как его желание быть с ней превратилось в преступление.

В какой-то момент он вспомнил прошлое — первый год их знакомства. Тогда она была другой. Она смеялась, когда он учил её держать кинжал. Она просила его рассказывать о битвах, даже когда он боялся напугать её. Она приходила к нему в казармы, приносила пирожки и целовала в щёку при всех. А теперь… теперь он не узнавал её. Или он не узнавал себя? Может быть, он действительно изменился? Может быть, война сделала его грубым, неуклюжим, не способным на нежность?

Он встал, подошёл к зеркалу, висевшему в коридоре, и всмотрелся в своё отражение. Там был мужчина с глубокими тенями под глазами, с жёсткими складками у рта, которых раньше не было. Шрам от клинка демона белел на скуле. Парень провёл пальцем по этому шраму и вспомнил тот миг, когда получил его. Тогда он не думал, что это будет напоминать ему о чём-то, кроме победы. Теперь он видел в этом шраме знак того, что он стал другим. Может быть, страшным? Может быть, она права, что боится его?

Он отошёл от зеркала, вернулся на кушетку и уставился в темноту. Где-то за стеной спала его жена, и он не мог к ней прикоснуться, не мог даже постучать в дверь, потому что это было бы «неуважением к её пространству». Он чувствовал себя запертым в клетке, которую сам для себя построил. Он не знал, как вырваться из этого круга, где все его попытки приблизиться оборачивались обвинениями.

На рассвете он услышал, как в спальне кто-то завозился, и через несколько минут Лиана вышла в коридор, одетая, свежая, как будто не было никакой ссоры. Она даже улыбнулась ему, когда увидела его на кушетке — той улыбкой, которая не касалась глаз.

— Доброе утро, — сказала она беззаботно. — Как спалось?

Алекс сел, потёр переносицу, чувствуя, что голова раскалывается от недосыпа.

— Ужасно, — честно ответил он. — Я почти не спал.

— А я спала как убитая, — сказала она и, подойдя к нему, потрепала его по волосам. — Видишь, как хорошо, что ты меня не трогал. Мне стало легче. Ты поступил правильно.

Она поцеловала его в макушку и прошла на кухню, оставив Алекса в полной растерянности. Она говорила так, как будто всё было в порядке, как будто вчерашние слёзы и обвинения остались в прошлом. Но парень чувствовал — это ненадолго. Это как затишье перед бурей.

Он поднялся, побрёл на кухню. Лиана уже кипятила чайник, напевала какую-то мелодию. Она налила ему чаю, поставила перед ним тарелку с кашей и улыбнулась той светлой, почти невинной улыбкой, которую он так любил раньше. Но теперь эта улыбка казалась ему фальшивой, как маска.

— Ты сегодня пойдёшь на рынок? — спросила она, будто ничего не случилось. — Мне нужны нитки, синие, вот образец.

Она положила перед ним маленький клочок ткани. Алекс взял его, посмотрел на нитки и кивнул.

— Конечно. Я всё сделаю.

— Ты такой заботливый, — сказала она и снова коснулась его руки. — Я ведь тебя люблю, ты знаешь?

Парень смотрел на неё, и в его голове крутилось: если она любит, то почему она вчера кричала, почему она закрылась, почему она не позволила ему быть рядом? Но он не спросил. Он боялся. Он боялся, что если спросит, она снова расплачется, снова обвинит его, и всё начнётся по новой. Он просто кивнул и сказал:

— Я тоже тебя люблю.

Но он произнёс эти слова в пустоту, потому что она уже отвернулась к окну и смотрела на сад, словно его голос был лишь звуком ветра. Алекс допил чай, взял образец ниток и вышел на улицу, чувствуя себя больше не мужем и не героем, а посыльным, который выполняет поручения, чтобы заслужить хоть минутный покой.

На рынке было шумно и людно, и этот шум почти раздражал парня. Он купил нитки, а заодно и несколько яблок, которые она любила. По дороге домой он встретил кузнеца Грегора — тот стоял у своей калитки и грустно смотрел на небо.

— Привет, герой, — буркнул кузнец. — Вижу, ты всё ещё жив. А она тебя не заела?

Алекс остановился, сжал в руке мешочек с нитками и яблоками и горько усмехнулся:

— Заела, Грегор. Ещё как заела.

— Значит, ты теперь как я, — хмыкнул кузнец, покачав головой. — Слушай, парень. Я тебе дам совет. Не давай ей вить из тебя верёвки. Остановись, пока не поздно. Я не остановился, и теперь я тут, у своей калитки, как собака, которая ждёт, когда её пнут. Ты герой, ты можешь уйти.

— Я не могу уйти, — тихо ответил Алекс. — Я дал слово.