RemVoVo – Вторая жизнь героя (страница 8)

— Слово? — Кузнец фыркнул. — Слово можно нарушить, если тебя убьют им же. Ты видишь, она тебя делает из себя тряпку. Сегодня головная боль, завтра что-то ещё. Я знаю. Моя точно так же начинала. Сначала запретила друзей, потом запретила работу, потом стала говорить, что я слабак. И где я теперь? На привязи. Не делай так.

Алекс посмотрел на кузнеца, и впервые он увидел в его глазах не слабость, а предупреждение. Он кивнул, поблагодарил и пошёл дальше, но слова застряли в голове. Он знал, что Грегор прав. Но он не знал, как остановиться. Каждый раз, когда он пытался сопротивляться, она плакала, и ему было больнее от её слёз, чем от своих обид. Он шёл домой, сжимая нитки и яблоки, и чувствовал, что идёт на плаху.

Вечером он передал ей покупки. Она улыбнулась, поцеловала его в щёку и снова ушла в свою комнату, оставив его одного с чашкой остывшего чая. Алекс сидел за столом, смотрел на огонь в камине, и думал о том, как он оказался в этой ловушке. Он спас мир, он убил демона, а теперь не мог справиться с тихой, почти невинной войной в собственном доме. И в этой войне он проигрывал. Он проигрывал, потому что не мог ударить в ответ. Потому что его оружие не работало против слёз и головной боли. Потому что он был героем, но не был мужем. И разница между этими двумя ролями, как он начинал понимать, была не в силе, а в умении защищать свои границы, которые она стирала одну за другой.

Глава 6. Воспоминание: Жрица у врат

Он сидел на крыльце, когда солнце начало клониться к закату, и тени от старого клёна вытянулись по земле, словно чьи-то длинные пальцы. Александр Аргентов сжимал в руках кружку с остывшим чаем, но не пил — просто держал, чувствуя, как керамика холодит ладони, а внутри, в груди, пульсирует та же глухая боль, что не отпускала его уже третьи сутки. Дом за спиной был тих. Лиана ушла к подруге, сказав, что ей нужно проветриться, и парень остался один, предоставленный самому себе и своим мыслям, которые, как тараканы, выползали из всех щелей его сознания.

Он смотрел на дорогу, по которой утром проходили его товарищи — Грегор, Макар, Торольф. Их следы уже стёрлись, пыль осела, и только память сохранила их голоса, их смех, их суровые лица, которые смотрели на него с тревогой. Они видели, что он стал другим. Они предупреждали. А он, как слепец, отмахивался, думая, что всё наладится. Но ничего не налаживалось. Наоборот, трещина между ним и Лианой разрасталась с каждым днём, превращаясь в пропасть, которую он не мог перепрыгнуть, потому что не понимал, с какой стороны стоит.

Ветер шевельнул ветки клёна, и на землю упал сухой лист. Парень проводил его взглядом и вдруг почувствовал, как в голове что-то щёлкает — как замок, открывающий потайную дверь. Перед глазами поплыло, и реальность начала таять, уступая место картине прошлого, яркой, живой, почти осязаемой. Он не пытался остановить это воспоминание. Он позволил ему нахлынуть, потому что в нём было тепло, которого так не хватало сейчас.

…Это было за день до финальной битвы с Алехандро. Армия стояла лагерем у подножия Чёрных гор, где воздух был разреженным и холодным, а небо вечно затянуто багровыми тучами, которые, казалось, питались кровью павших. Александр тогда ещё не носил титула Богоборца — он был просто молодым командиром авангарда, тем, кто вёл людей в атаку, не думая о смерти, потому что верил, что его ждёт дом, ждёт она, Лиана, с распростёртыми объятиями.

Вечером, когда лагерь стих, и только дозорные ходили вдоль частокола, к нему пришла женщина. Она не была похожа на бойцов — высокая, тонкая, одетая в простые белые одежды, какие носили жрицы в храмах на юге. Её волосы, цвета воронова крыла, были распущены, и в них мерцали серебряные нити, которые парень сначала принял за украшения, но потом понял — это седина, но седина не от старости, а от силы, которая жила в этой женщине и сжигала её изнутри.

— Ты тот, кто пойдёт на Алехандро, — сказала она, и голос её звучал как шёпот ветра в пещере. — Меня зовут Сирена. Я жрица Последнего Храма. Я видела тебя во сне, Александр Аргентов.

Парень тогда удивился, что она знает его имя, но не подал виду. Он стоял у костра, протянув руки к огню, и смотрел на неё с настороженностью, которая стала привычной за месяцы войны.

— Зачем ты пришла? — спросил он. — У нас нет жриц. Мы сами сражаемся, и у каждого своя вера.

— Я пришла не молиться, — ответила она, делая шаг вперёд. Огонь осветил её лицо — красивое, но измождённое, с высокими скулами и глазами такого глубокого серого цвета, что они казались почти чёрными. — Я пришла предложить тебе то, что ты можешь потерять завтра. Жизнь, любовь, тепло. Завтра ты можешь умереть, Александр. Или победить. Но если ты победишь, ты будешь героем. А герои часто забывают, что значит быть человеком. Я могу напомнить тебе, пока ты ещё здесь, пока твоя кровь горяча.

Она подошла ближе, и парень почувствовал её запах — ладан, полынь и что-то терпкое, как сухое вино. Её рука коснулась его груди, и пальцы её были такими же холодными, как и взгляд, но в этом холоде не было отторжения, только странная, древняя нежность.

— Ты предлагаешь мне… это? — спросил Алекс, и в голосе его послышалось удивление. — За день до битвы? Я должен быть сосредоточен, а не…

— А не думать о том, что будет после? — перебила она, и в уголках её губ промелькнула улыбка — грустная, всезнающая. — Я не прошу тебя о клятвах. Я прошу тебя о мгновении. Об одном мгновении тепла, которое согреет тебя в вечности, если ты не вернёшься. Ты уходишь на смерть, Александр. И ты думаешь о ней, о той, что ждёт далеко. Но она не здесь. Она не увидит, как ты падёшь. А я увижу. Я буду рядом. Я могу быть твоей последней памятью о жизни.

Парень тогда отступил на шаг. Он смотрел на неё, на эту странную жрицу, и в его груди боролись два чувства: желание — сильное, почти животное, которое просыпалось в каждом мужчине перед битвой, когда смерть казалась близкой и реальной; и верность — той, другой, которая ждала его в далёком городе и которую он поклялся любить до конца дней.

— Нет, — сказал он твёрдо, и голос его дрогнул лишь на самую малость. — Я не могу. У меня есть женщина. Я обещал ей, что вернусь. И я вернусь.

Жрица не стала настаивать. Она опустила руку, кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты верный, — сказала она. — Это хорошо. Но запомни мои слова, Александр Аргентов. Верность — это не только не брать чужого. Это ещё и не отдавать своё без боя. Ты идёшь к демону. Но ты, возможно, уже встретил своего демона, и он живёт не в горах.

Она развернулась и пошла прочь, белые одежды колыхались на ветру. Алекс смотрел ей вслед, и почему-то её слова застряли в его памяти, хотя тогда они показались ему просто загадочным предупреждением, которое жрица обязана была произнести, чтобы соответствовать своему статусу.

На следующее утро он пошёл на Алехандро. Он рубился, падал, вставал, терял кровь, но победил. Он думал о Лиане, когда клинок демона почти коснулся его горла. Он думал о ней, когда добивал поверженного врага. И в тот момент, когда его лицо озарил свет победы, он снова увидел лицо жрицы — она стояла среди руин храма и улыбалась ему. Но он не обратил на неё внимания. Он спешил домой. Он спешил к своей любви.

Воспоминание растворилось так же внезапно, как и появилось. Александр моргнул, и вместо багрового неба Чёрных гор увидел тихий закат над своим двором, вместо запаха ладана и крови — запах скошенной травы и сырости. Он снова был здесь, в этом доме, который должен был стать его убежищем, но стал клеткой. Кружка в руках уже совсем остыла, и парень поставил её на ступеньку, провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

Он поднялся, прошёл в дом, остановился у двери спальни, где Лиана спала по ночам, когда он лежал на кушетке. Дверь была открыта — она ушла, и комната пустовала. Алекс заглянул внутрь, увидел её платья на вешалке, её духи на туалетном столике, её расчёску. Всё было на своих местах, но всё было чужим. Чужим, как она сама.

Он сел на край кровати, провёл рукой по покрывалу. Вспомнил, как жрица Сирена коснулась его груди. Её пальцы были холодными, но в них было желание — настоящее, неподдельное, которое не требовало условий. Она не просила его измениться, не просила спрятать меч, не кричала на него за то, что он привёл друзей. Она просто хотела его. Там, в преддверии смерти, она хотела разделить с ним его последнее мгновение жизни. А здесь, в мирном доме, его жена отворачивалась к стене, ссылаясь на усталость и головную боль.

Парень закрыл глаза, и перед ним снова возник образ Сирены, но теперь он был окрашен иначе. Он думал о том, что мог бы провести ту ночь с ней. Что мог бы узнать её тело, её голос, её тепло. Он отказался из верности. Из-за той самой верности, которая сейчас разбивалась о холодный камень Лианиного безразличия. И в этой мысли было столько горечи, что Алекс почувствовал, как внутри него закипает что-то тёмное, почти яростное.

— Ты мог бы быть с ней, — прошептал он сам себе. — Она хотела тебя. Ты был героем. А теперь ты никто. Ты просто муж, которого не хотят.

Он встал, прошёл к окну, посмотрел на улицу. В соседнем дворе кузнец таскал дрова, а его жена стояла на крыльце и что-то кричала ему. Кузнец опускал голову и таскал быстрее. Алекс видел это каждый день, и с каждым днём этот образ всё больше напоминал ему его собственную жизнь. Он подумал: а что, если он поступил бы иначе в ту ночь? Что, если бы он принял предложение жрицы? Может быть, он бы не чувствовал себя сейчас таким опустошённым? Может быть, он бы знал, что значит быть желанным, и не боялся бы, что это чувство может исчезнуть в любой момент?