RemVoVo – Рой. Антология космического ужаса (страница 8)

Он не заплакал. Капитаны не плачут. Он просто сидел в капсуле размером с телефонную будку и смотрел на звёзды. Через час включил аварийный маяк — на всякий случай. Через два — проверил запасы. Через три — понял, что сойти с ума от одиночества можно быстрее, чем от жажды.

Всё это он уже проходил в тренажёрах. Курс выживания в космосе: изоляция, ограниченное пространство, психологическая устойчивость. Соломон сдал этот тест на отлично. Но в тренажёре была кнопка «Стоп», и инструктор за стеклом с кофе в руке. Здесь не было кнопки.

Первые три дня он вёл дневник. Говорил в диктофон, записывал координаты, рассчитывал шансы. На четвёртый день бросил, потому что понял: его голос — единственный звук в радиусе миллионов километров. А звук в пустоте — это признак безумия.

На пятый день он начал слышать скрежет.

Сначала Соломон подумал, что это глюки. Тишина в капсуле была абсолютной — работали только вентиляторы системы регенерации, да и те почти бесшумно. Но скрежет был настоящим. Он доносился снаружи. С той стороны, где вакуум, где нет воздуха, а значит, нет звука. И всё же Соломон слышал его отчётливо: царапанье, как будто кто-то водил ногтями по металлу.

— Эй, — сказал он в пустоту. — Ты не можешь там быть. Звук не распространяется в вакууме.

Скрежет не прекратился.

Соломон прижался ухом к стенке капсулы. Вибрация. Точно, вибрация передавалась через металл. Что-то снаружи касалось обшивки. Что-то живое? Кусок астероида? Он подполз к иллюминатору и посмотрел наружу. Ничего. Только звёзды, чёрное небо и далёкое солнце, похожее на булавочную головку.

— Метеоритная крошка, — сказал он себе. — Или обломки корабля. Конечно. Мы же врезались в астероид. Осколки до сих пор летят.

Убедительное объяснение. Он почти поверил в него.

На шестой день скрежет усилился. Теперь это был не просто звук — это была вибрация, от которой звенели зубы. Соломон сидел, обхватив голову руками, и раскачивался в такт. «Это корабль, — думал он. — Корабль, который нас спасёт. Они уже близко. Они бурят обшивку, чтобы подключиться к стыковочному узлу». Он знал, что это чушь. Спасательные корабли не бурят обшивку. Они стыкуются штатно. Но мозг требовал объяснения, и мозг выдавал лучшее, что мог.

На седьмой день скрежет прекратился. Наступила тишина. Такая полная, что Соломон слышал, как кровь шумит в ушах. Как бьётся сердце. Как переваривается пища в кишечнике. В этой тишине он понял, что схватится за любую возможность услышать что-то ещё. Даже скрежет. Даже то, что его пугало.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Вернись.

Ничего не вернулось.

На десятый день он заметил боль. Сначала тупую, ноющую в правой ноге. Подумал — судорога. Мало движения, гравитации почти нет, мышцы атрофируются. Начал делать зарядку. Боль не прошла. Наоборот, стала острее, как будто кто-то сверлил кость изнутри.

Соломон спустил штаны и осмотрел ногу. Кожа была чистой. Ни ран, ни ушибов, ни отёков. Но когда он нажал на берцовую кость, боль прострелила до самого позвоночника.

— Перелом? — спросил он вслух. — Не мог я сломать ногу. Я не падал.

Он достал медицинский сканер — маленькую коробочку, которая входила в комплектацию капсулы. Приложил к ноге. Сканер запищал, выдал результат: «Множественные внутрикостные образования. Предположительно — паразитарные организмы. Требуется хирургическое вмешательство».

Соломон выронил сканер. Тот упал на пол и отскочил к стене. Паразитарные организмы? Откуда? Он же не выходил в открытый космос. Он сидел в капсуле десять дней, дышал регенерированным воздухом, пил воду из бака, ел сухой паёк. Откуда взяться паразитам?

Он вспомнил астероид. Тот самый, который прошил «Джонатана Свифта». Может быть, вместе с обломками в капсулу попало что-то... живое? Может, в тот момент, когда его выбросило взрывной волной, он вдохнул спору? Или пылинку?

Соломон взял себя в руки. Он капитан. Он не паникует. Он анализирует.

Паразиты в костях — это плохо. Но у него есть обезболивающее, есть антибиотики, есть даже хирургический набор на случай экстренной операции. Он не хирург, но он проходил курс полевой медицины. Может быть, он сможет удалить... их.

Он вскрыл аптечку. Антибиотики — широкого спектра. Он сделал укол в бедро. Обезболивающее — проглотил две таблетки. Через час боль стала терпимой.

— Я справлюсь, — сказал он. — Я должен справиться.

На четырнадцатый день боль вернулась. Теперь в обеих ногах и в левой руке. Соломон не спал уже двое суток — каждое движение отдавалось вспышкой агонии. Он лежал на полу капсулы, скрючившись, и смотрел на свои пальцы. Они стали... странными. Не опухшими, нет. Белыми. Как будто кровь ушла из них.

— Кальцификация, — прошептал он. — Они высасывают кальций из костей.

Это звучало почти научно. Это давало иллюзию контроля.

Он попытался сделать рентген портативным аппаратом — тот тоже был в капсуле. Снимок показал, что внутри его берцовых костей шевелятся десятки маленьких точек. Они росли. Он мог видеть, как они меняют положение за несколько часов. Они двигались. Жили.

— Я не позволю вам съесть меня, — сказал Соломон.

Он взял скальпель.

Операция в невесомости — это ад. Он пристегнул себя ремнями к полу, чтобы не плавать. Ногу зафиксировал импровизированной шиной из ложки и бинта. Сделал укол местной анестезии. Подождал пять минут. Потом разрезал кожу над берцовой костью.

Кровь выступила не сразу — в слабой гравитации она текла медленно, пузырилась, разлеталась каплями по капсуле. Соломон раздвинул края раны пальцами. Увидел кость. Она была... пористой. Как губка. Из дырочек торчали тонкие белые нити, похожие на корни. И на конце каждой нити — маленькая чёрная точка. Голова. Личинки.

— О боже, — сказал он. — О боже, о боже, о боже.

Он попытался вытащить одну личинку пинцетом. Она сопротивлялась. Вцепилась в кость, как клещ. Соломон потянул сильнее. Личинка лопнула, из неё вытекла жёлтая жидкость. Кость под ней стала ещё более хрупкой.

— Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Он выдрал ещё несколько. Каждая оставляла после себя дырочку. Кость крошилась под пальцами. Соломон понял, что если вытащит всех, то нога превратится в труху. Он зашил рану. Наложил повязку. Сел, шатаясь, и посмотрел на свои руки, перепачканные в крови и жёлтой слизи.

— Я не справлюсь, — сказал он. — Я не смогу их вырезать. Они внутри. Они везде.

Дни потекли в забытьи. Соломон включал диктофон и говорил, говорил, говорил — чтобы слышать человеческий голос. Потом переслушивал записи и ужасался тому, как быстро его речь превращается в бессвязный бред.

— Семьсот пятьдесят третий час. Я... я считаю часы? Зачем? Вода ещё есть. Еда... еда кончится через двенадцать дней. Но я не хочу есть. Они, кажется, едят меня, так что мне не надо. Умно, да? Экономия ресурсов. Корпорация бы одобрила.

— Восемьсот девятый час. Боль. Всё время боль. Я привык. Это как... как фон. Как гул реактора. Ты перестаёшь замечать. Анестезия кончилась. Всё кончилось. Только они. Они грызут меня изнутри. Я слышу, как они хрустят. Это не звук. Это вибрация. Они хрустят моим скелетом. По ночам, когда я закрываю глаза, я вижу их. Белые, с чёрными глазками. Тысячи. Миллионы.

— Тысяча двадцать второй час. Я решил, что они — это мои предки. Да. Моя бабушка говорила, что после смерти мы превращаемся в червей. А я стал червём при жизни. Или во мне живут черви. Какая разница? У меня больше нет ног. Они съели кости. Ноги висят, как пустые чулки. Но я всё равно чувствую боль. Фантомная? Или они ещё там? Наверное, они ещё там.

— Тысяча сто пятидесятый час. Я нашёл способ с ними разговаривать. Нужно просто... слушать. Они издают звуки. Высокочастотные. Если я стисну зубы и зажмурюсь, я слышу, что они говорят. Они говорят: «Мы голодны». Я говорю: «Я знаю». Они говорят: «Ты вкусный». Я говорю: «Спасибо». Это вежливость, знаете? Даже с паразитами надо быть вежливым. Вдруг они оставят мне что-нибудь на потом.

Он смеялся после каждой записи. Смех был сухой, надрывный, похожий на кашель.

Двадцать первый день. Соломон уже не мог стоять. Не потому, что не было ног — ноги были, но внутри них не осталось костей. Они превратились в мешки с кожей, набитые личинками. Он передвигался ползком, отталкиваясь руками. Руки пока держались. Только локти болели — там тоже что-то скрежетало.

Он подполз к иллюминатору и посмотрел на звёзды. Они были такими же, как двадцать дней назад. Ничего не изменилось. Космос не замечает страданий. Ему плевать.

— Почему вы не прилетаете? — спросил он вслух. — Я же включил маяк. Я же всё правильно сделал.

Маяк работал. Зелёный огонёк на панели мигал в такт его сердцебиению. Сердце билось часто — личинки, наверное, добрались до рёбер.

Он снова прижался ухом к стенке. Скрежет вернулся. Тот самый, снаружи. Только теперь он был не снаружи. Он был внутри. Личинки грызли его кости, и этот звук передавался через позвоночник прямо в череп. Соломон понял, что никакого скрежета снаружи никогда не было. Это всегда были они. Просто он не хотел этого признавать.

— Идиоты, — сказал он личинкам. — Вы внутри меня. Если я умру, вы тоже умрёте. Вы это понимаете?

Они не ответили. Или ответили, но он не расслышал. Боль заглушала всё.

Двадцать четвёртый день. Соломон решил покончить с собой.

У него был шприц с воздухом — можно ввести в вену, и пузырьки вызовут остановку сердца. Но игла сломалась, когда он пытался её вставить. Пальцы не слушались. Суставы хрустели, как пересохшие ветки.