RemVoVo – Рой. Антология космического ужаса (страница 11)

— Из-за параллелепипеда. Он... влияет.

— Он лежит в трюме. Ты же его приварил.

— Может, он не лежит. Может, он излучает что-то. Инфразвук. Или электромагнитные волны.

— Проверили — нет ничего.

— Значит, мы не то проверили.

Эдди не спал вторую ночь. Сидел в рубке, пил кофе и смотрел в зеркало. Зеркало висело на своём месте, он сам его повесил обратно после того случая. Сейчас отражение вело себя нормально. Повторяло все его движения без задержки. Но Эдди всё равно не нравилось, как оно смотрит. Как будто не он смотрел на себя, а кто-то смотрел на него изнутри зеркала.

Он закрыл зеркало тряпкой.

В три часа ночи Дэвид закричал.

Эдди вскочил и побежал в каюту Дэвида. Тот сидел на койке, прижавшись к стене, и смотрел в угол. Глаза выпучены, на губах пена.

— Там... там кто-то... — заикаясь, проговорил он.

— Где? — Эдди включил свет. В углу никого.

— Он стоял. Чёрный. Высокий. Сутулый. У него пальцы длинные, как палки. Он смотрел на меня.

— Дэвид, никого нет. Тебе приснилось.

— Я не спал! — почти закричал Дэвид. — Я лежал, смотрел в потолок, и вдруг он появился из стены. Как будто вышел из неё. Тень. Но тень объёмная.

Эдди обнял его. Дэвид трясся, как в лихорадке. Он был холодный, хотя в каюте было двадцать два градуса.

— Иди в рубку, — сказал Эдди. — Там светло. Я проверю трюм.

— Не ходи туда один.

— Я быстро.

Эдди взял монтировку и пошёл в трюм. Коридор был пуст, лампы горели ровно, никаких теней. Он прошёл мимо своей каюты, мимо камбуза, мимо шлюза. Открыл дверь в грузовой отсек. Включил свет.

Параллелепипед лежал на том же месте. Приваренный к полу. Но сейчас он не был чёрным. Он был... зеркальным. Его поверхность отражала свет, как полированная сталь. Эдди подошёл ближе и посмотрел на свою поверхность.

В параллелепипеде он увидел не себя.

Он увидел фигуру. Сутулую, высокую, с длинными руками, которые свисали почти до пола. Лица не было — только гладкий овал, на котором проступали очертания рта. Рот был растянут в улыбке. Нечеловеческой улыбке. Слишком широкой. Слишком зубастой.

Эдди отшатнулся. Фигура в отражении не двинулась. Она стояла и смотрела на него. Он понимал, что это не зеркало. Это окно. И оттуда, с той стороны, на него смотрело что-то, что хотело выйти.

Он ударил монтировкой по параллелепипеду. Раздался звон — как от удара по колоколу. Поверхность не треснула. Ни царапины. Эдди ударил снова, потом ещё, потом начал бить в исступлении, пока не охрип от крика. Бесполезно.

Он побежал обратно в рубку. Дэвид сидел в кресле, обхватив голову руками. Его пальцы были... длиннее, чем утром? Эдди показалось, или ногти отросли на сантиметр?

— Уходим, — сказал Эдди. — Срочно. Я меняю курс к ближайшей станции.

— Не успеем, — ответил Дэвид. Голос его был чужим, как будто говорил не он, а кто-то через него.

— Что значит не успеем?

— Он уже здесь, Эдди. Он внутри.

Дэвид поднял голову. Эдди отшатнулся. Глаза Дэвида стали чёрными — не зрачки, а всё глазное яблоко. Чёрным, как поверхность параллелепипеда. И он улыбался. Так же широко, как та фигура.

— Не смотри на меня, — прошептал Эдди. — Ты не Дэвид.

— Я и не Дэвид, — ответил чужой рот голосом Дэвида. — Я тот, кто был за зеркалом. А теперь я здесь. И вы мне нравитесь. Вы такие... тёплые. Такие живые.

Дэвид встал. Его руки вытянулись — прямо на глазах, с хрустом суставов. Пальцы стали длинными, тонкими, как спицы. Он шагнул к Эдди.

Эдди побежал. Он не знал, куда — в шлюз, в спасательную капсулу, куда угодно, лишь бы подальше. Забежал в камбуз, захлопнул дверь. В камбузе было зеркало — маленькое, над мойкой. Он не хотел смотреть в него, но взгляд сам упал.

В зеркале он увидел фигуру. Не себя. Ту самую, сутулую, с длинными пальцами. Фигура стояла у него за спиной. Эдди резко обернулся — никого. Но когда он снова посмотрел в зеркало, фигура была ближе. Она подошла к стеклу изнутри и прижалась к нему лицом. У неё не было глаз, но Эдди чувствовал, что она смотрит прямо в душу.

— Выпусти меня, — сказала фигура. Без звука. Одними губами.

Эдди разбил зеркало кружкой. Осколки разлетелись по полу. В каждом осколке отражалась та же фигура — множество маленьких улыбающихся лиц. Они все смотрели на него, все ждали.

Он выбежал из камбуза. В коридоре горел свет, но всё было как в тумане. Стены казались дальше, чем на самом деле, пол — мягче. Эдди бежал к шлюзу, но коридор растягивался, никак не кончался. Он бежал минуту, две, пять — а конца не было.

— Это не коридор, — понял он. — Это он. Он изменил пространство.

Эдди остановился. Впереди, в конце коридора, стояла фигура. Дэвид? Или не Дэвид? Он не мог разобрать. Фигура ждала.

— Иди сюда, — позвала она голосом его матери. — Иди, я тебя не обижу.

— Мама умерла, — сказал Эдди.

— Я знаю. Я теперь твоя мама. И твой папа. И твой брат. Я всё, что ты любил. Иди.

Эдди закрыл глаза. Он понял, что проиграл. Не потому, что он слабый — потому что у этого существа не было правил. Оно было отражением. А отражение не победить, не разбить, не сжечь. Единственный способ — не смотреть. Но он уже смотрел. Он смотрел в зеркало, и оно запомнило его. Оно знало его лицо, его страхи, его надежды. Оно могло принять любую форму.

Он открыл глаза. Фигура стояла прямо перед ним, вплотную. Длинные пальцы касались его лица. Холодные, как лёд.

— Теперь ты мой, — сказала она. — Но не бойся. Ты не умрёшь. Ты просто... отразишься.

Эдди хотел закричать, но его рот наполнился чем-то холодным, тягучим. Он попытался выдохнуть — не получилось. Он больше не чувствовал своего тела. Он видел, как его руки становятся прозрачными, как стекло. Как его лицо разглаживается, теряет черты.

Он стал отражением.

Спасательный корабль «Резольют» подобрал «Нэнси Дрю» через двое суток после того, как та не вышла на связь. Капитан «Резольюта», женщина по имени Мишель О'Брайен, отправила абордажную группу из трёх человек. Они вошли через шлюз, включили фонари, пошли по коридорам.

Корабль был пуст. Не было ни Эдди Моррисона, ни Дэвида Чена. Но были следы — царапины на стенах, осколки зеркал на полу, и странный параллелепипед в грузовом отсеке, приваренный к полу. Группа взяла пробы, сфотографировала, отправила на «Резольют».

Командир группы, сержант Виктор Флорес, решил осмотреть каюты. В каюте капитана он нашёл диктофон. Включил.

Голос Эдди Моррисона, записанный за несколько часов до исчезновения:

«Оно умеет улыбаться. Я видел. У него нет лица, но оно умеет улыбаться. Оно улыбалось мне всё время. Когда я смотрел в зеркало, когда я смотрел в чёрный ящик, когда я смотрел в глаза Дэвида. Везде одна и та же улыбка. Я не знаю, как оно попало на корабль. Может, оно всегда было здесь. Просто мы не замечали, потому что не смотрели. А теперь смотрим. И оно смотрит на нас. Оно всегда смотрит.

Если вы слушаете эту запись — не берите с собой этот чёртов параллелепипед. Не смотрите на него. Не смотрите в зеркала. Уничтожьте всё, что может отражать. И не верьте своим глазам. Потому что они врут. Оно уже там. Внутри вашего отражения.

Оно ждёт, когда вы посмотрите.

Оно улыбается».

Виктор Флорес выключил диктофон. Посмотрел на своё отражение в экране планшета — чёрном, блестящем. На мгновение ему показалось, что его отражение улыбается. Он моргнул — улыбка исчезла.

— Всё в порядке? — спросила по рации Мишель.

— Да, — ответил он. — Всё нормально.

Но когда он вышел в коридор, на стене напротив шлюза висело зеркало — целое, не разбитое. Виктор поклялся, что его там не было минуту назад. В зеркале он увидел себя. Но себя, стоящего чуть позади. И улыбающегося.

— Сержант? — позвал один из его людей.

— Идём, — сказал Виктор, отворачиваясь. — Уходим. Быстро.

Они вернулись на «Резольют». Доложили. Чёрный параллелепипед было решено оставить на «Нэнси Дрю», а сам корабль — отбуксировать на орбиту Цереры для дальнейшего изучения. Но когда буксирный трос уже был закреплён, Мишель О'Брайен получила сообщение от бортового ИИ: «На корпусе „Нэнси Дрю“ обнаружены отражающие поверхности, не поддающиеся идентификации».

— Какие поверхности? — спросила она.

ИИ ответил: «Зеркала. Свыше двухсот штук. Они покрывают всю внешнюю обшивку. Их не было пять минут назад».