RemVoVo – Пепельный венец (страница 6)

Никто не подумал о том, что это они сами разрушили свою жизнь, вцепившись в чужую плоть. Никто не понял, что гора, которую они грабили столетиями, имела право на боль.

Только священник, сидя на обломках своего храма, смотрел на восток, куда ушёл Ур, и впервые в жизни сомневался в справедливости своего бога. Ведь если бог создал и людей, и великанов, то почему одни должны страдать ради блага других?

Ответа не было. Была только тишина и медленно падающий с неба пепел.

Глава 4. Те, кто чистит клинки

Меня зовут Тихий. Так назвали меня в Храме, потому что я не могу говорить. Не потому, что глухонемой от рождения – я слышу всё, даже то, как скребутся крысы в подвалах и как шепчутся жрецы по ночам. Просто когда мне было пять лет, кто-то перерезал мне горло. Не до смерти, но достаточно, чтобы голосовые связки превратились в бесполезные лоскутки.

Это была моя первая встреча со смертью. Не последняя.

Сейчас мне примерно двенадцать, но точно никто не знает, даже я сам. В Храме Мёртвых Богов не ведут записей о сиротах. Мы приходим из ниоткуда и уходим в никуда, и единственное, что остаётся после нас, – это запах крови и металла, который никогда не выветривается из-под каменных сводов.

Храм стоит на окраине Углеграда, там, где город выдыхается и начинается пустошь. Три этажа, сложенные из чёрного камня, без окон на первом ярусе, с узкими бойницами на втором. Вокруг – кладбище, старое, заброшенное, с покосившимися крестами и провалившимися склепами. Говорят, здесь хоронили ещё до Эпохи Пепла, когда боги были живы и отвечали на молитвы. Теперь боги мертвы, а храм принадлежит тем, кто прибирает за живыми.

Мы – чистильщики.

Моя работа начинается после заката. Днём я сплю в каморке под лестницей, на куче тряпья, вместе с другими мальчишками. Нас здесь пятеро – трое немых, как я, двое просто слишком уродливых, чтобы их взяли в прислугу в богатые дома. Мы не дружим, мы просто существуем рядом, как крысы в одной норе.

Вечером приходит старый Костоправ. Так мы зовём жреца, который заведует храмом. Он хромает на правую ногу и постоянно кашляет, но руки у него твёрдые, как камень. Костоправ приносит нам миску похлёбки – жидкой, с плавающими кусочками сала – и говорит, куда идти сегодня.

– Тихий, – хрипит он, тыча в меня пальцем. – Северные ворота. Сегодня там была заварушка. Много работы.

Я киваю, быстро проглатываю похлёбку, хотя она обжигает рот, и выхожу в ночь. За мной увязывается Крыс – так зовут самого младшего, у него волосы торчат в разные стороны и нос вечно течёт. Крыс не немой, но говорить не любит, потому что заикается. Мы понимаем друг друга без слов.

Северные ворота – это час ходьбы через ночной город. Мы идём быстро, держась теней, прячась от патрулей. У Крыса в мешке верёвки и мешки для тряпья, у меня – скребки и ведро с едкой жидкостью, которая отмывает кровь. Это наша работа: мы не просто собираем трупы, мы чистим место, где они лежали, чтобы утром никто не вспомнил о ночном кошмаре.

Северные ворота встречают нас запахом. Я знаю этот запах – смесь железа, дерьма и страха. Запах смерти, которая случилась не в постели, а на холодной земле, под открытым небом.

Заварушка, как сказал Костоправ, была знатная. Человек десять, не меньше. Они лежат у стен, в лужах крови, с открытыми глазами, смотрящими в багровое небо. Кто-то в доспехах, кто-то в рванье. Две стороны чего-то, что им казалось важным. Теперь это просто мясо.

Крыс начинает собирать оружие. Это наша дополнительная работа – всё, что можно продать, идёт в храм. Мечи, кинжалы, иногда монеты в карманах. Жрецы не брезгуют грабить мёртвых, потому что мёртвым уже всё равно, а живым нужно есть.

Я беру ведро и скребок и подхожу к первому телу. Мужчина лет сорока, в хорошем кожаном доспехе, разрублен почти пополам. Крови много, она уже начала запекаться коркой. Я окунаю скребок в ведро и начинаю счищать кровь с камней.

Это работа, которая не требует мыслей. Руки помнят сами. Скребок туда, скребок сюда, смыть, повторить. За два года я научился не обращать внимания на запах, на вид, на то, что пальцы мёртвых иногда цепляются за мою одежду, будто хотят что-то сказать.

Крыс возится у стены, стаскивая доспехи с убитого покрупнее. Он пыхтит, матерится сквозь зубы, но справляется. Мы работаем молча, только скребок шуршит да изредка хрустнет кость под ногой.

Я дохожу до третьего тела и замираю.

Это не тело. Это рука.

Отдельная рука, отрубленная по локоть, сжимающая меч. Меч необычный – длинный, чуть изогнутый, с гардой в виде крыльев. На рукояти – камень, тёмно-красный, как запёкшаяся кровь. Я берусь за рукоять, пытаясь разжать мёртвые пальцы, и в этот момент мир взрывается.

Я не слышу – я чувствую. Голос в голове, низкий, вибрирующий, проникающий в каждую клетку:

– Отпусти, мальчик. Я сам.

Я выпускаю меч, как будто он обжёг меня. Падаю на спину, в кровь, и смотрю на оружие, которое лежит рядом с отрубленной рукой. Оно светится. Слабо, едва заметно, но светится – багровые искры пробегают по лезвию.

Крыс подбегает, тянет меня за рукав, мычит что-то испуганное. Я показываю на меч, потом на голову, потом развожу руками – мол, не понимаю. Крыс смотрит на меч, но ничего не видит. Для него это просто кусок металла.

– Ты слышишь меня, мальчик, – снова голос. Теперь тише, спокойнее. – Ты особенный. Подойди.

Я медленно встаю, отряхиваюсь от крови. Крыс пятится, мотая головой – не ходи, опасно. Но я иду. Не потому, что смелый, а потому, что любопытный. В моей жизни так мало всего, что может удивить.

Я подхожу к мечу, протягиваю руку. Крыс за спиной что-то кричит, но я не слушаю. Пальцы смыкаются на рукояти.

Тепло. Густое, тягучее тепло разливается по руке, поднимается к плечу, входит в грудь. Голос смеётся:

– Давно я не чувствовал живого прикосновения. Спасибо, мальчик. А теперь забери меня отсюда. Не оставляй в этой грязи.

Я смотрю на меч, на руку, которая его сжимала. Обычная рука, мужская, волосатая, с дешёвым перстнем на пальце. Ничего особенного. Просто часть того, кто был когда-то хозяином меча.

Я поднимаю оружие. Оно тяжёлое, но мне не тяжело. Будто оно само помогает, подстраивается под мою руку. Крыс смотрит на меня круглыми глазами и крестится – той странной местной верой, которую проповедуют в храмах.

Мы заканчиваем работу к рассвету. Я чищу камни, собираю остатки, а меч висит у меня за спиной, примотанный верёвкой. Он молчит всю дорогу обратно, но я чувствую его присутствие – тёплое пятно между лопатками.

В храме Костоправ встречает нас у входа. Смотрит на добычу, кивает, потом замечает меч.

– Это что? – спрашивает он, хмурясь.

Я пожимаю плечами. Показываю жестами: нашёл, красивый, хочу оставить.

Костоправ подходит ближе, протягивает руку, чтобы взять меч, но я отшатываюсь. Не хочу отдавать. Впервые в жизни я чего-то хочу по-настоящему.

– Тихий, – строго говорит Костоправ. – Это оружие. Оно опасное. Отдай.

Я мотаю головой, прижимаю меч к груди. Крыс стоит рядом, трясётся, но молчит – не выдаёт тайну свечения.

Костоправ смотрит на меня долгим взглядом, потом вздыхает.

– Ладно. Твоя находка – твоя добыча. Но если узнаю, что ты им балуешься, шкуру спущу. Оружие не игрушка.

Он уходит, хромая и кашляя. Я бегу в свою каморку, забираюсь в угол, заваливаюсь тряпьём и достаю меч.

В полутьме он светится ярче. Красные искры бегают по лезвию, собираются у камня на рукояти и разбегаются снова. Красиво.

– Ты не боишься меня, мальчик, – говорит голос. – Это редкость. Обычно люди боятся.

Я пожимаю плечами. Чего бояться? Я уже мёртв почти. У меня нет голоса, нет семьи, нет будущего. Только работа чистильщика, которая убьёт меня лет через десять, когда лёгкие сгниют от едких паров или кто-нибудь из живых решит, что я слишком много знаю.

– Справедливо, – смеётся голос. – Ты мне нравишься. Хочешь историю?

Я киваю.

– Меня звали Тарквин. Я был рыцарем, лучшим в своём ордене. Сражался с демонами, с нежитью, с тварями из Бездны. Прожил двести лет, пока не встретил мага, который оказался сильнее. Он не убил меня – он заточил мою душу в этом клинке. Сказал: "Будешь служить оружием до конца времён". И вот я здесь. Лежал в руках ублюдков, трусов, убийц. А теперь у меня ты. Немой мальчишка-чистильщик.

Я провожу пальцем по лезвию. Острое. Даже не порезался.

– Осторожнее, – говорит Тарквин. – Я не хочу твоей крови. Пока не хочу. Понимаешь, мальчик, я могу дать тебе силу. Много силы. Ты сможешь говорить. Сможешь защищаться. Сможешь стать кем угодно. Но за это нужно платить.

Я смотрю на меч. Говорить. Я забыл, как это – иметь голос. Помню только, что когда-то давно, в другой жизни, я плакал, и мать меня утешала. Потом пришли люди с ножами, и всё кончилось.

– Что за плата? – спрашиваю я одними губами, без звука.

– Кровь, – просто отвечает Тарквин. – Невинных. Тех, кто не заслужил смерти. Каждая такая жизнь даст мне сил, а я поделюсь с тобой. Это честная сделка.

Я отшатываюсь. Невинных? Детей? Женщин? Тех, кто не воин? Я не убийца. Я чистильщик, я прибираю за убийцами, но сам не убиваю.

– Подумай, – говорит Тарквин. – Не сейчас. У тебя есть время. Я подожду. Двести лет ждал – ещё немного подожду.

Он замолкает, и свечение гаснет. Меч становится просто мечом – холодным, тяжёлым, красивым.