RemVoVo – Пепельный венец (страница 7)

Я прячу его под тряпьё и пытаюсь заснуть. Не получается. Перед глазами – рука, сжимающая рукоять, и голос в голове. Кровь невинных. Голос. Сила.

Утром Крыс будит меня, тычет в бок. Пора работать. Я беру ведро и скребок, меч оставляю под тряпьём. Не хочу брать его на дневную работу – днём мы чистим не трупы, а полы в храме, моем алтари, выносим золу из кадильниц.

День тянется бесконечно. Я механически двигаю шваброй, а думаю о мече. О том, что он сказал. Неужели я способен на убийство? Неужели цена голоса – чужая жизнь?

К вечеру я возвращаюсь в каморку, беру меч и выхожу на улицу. Сажусь на ступеньку чужого склепа, кладу клинок на колени.

– Тарквин, – шепчу я беззвучно. – Ты здесь?

– Здесь, мальчик. Надумал?

– Я не могу убивать невинных. Это неправильно.

– Неправильно? – смеётся голос. – А то, что с тобой сделали в детстве – это правильно? А то, что ты живёшь в крысиной норе и жрёшь помои – это правильно? Мир неправилен и несправедлив, мальчик. Ты просто берёшь своё. Как и все другие.

– Но они же не виноваты.

– Виноваты. Они живут, а ты мучаешься. Они счастливы, а ты нем. Разве это справедливо? Одна маленькая жизнь – и ты заговоришь. Сможешь кричать, петь, звать на помощь. Разве это не стоит того?

Я молчу. В его словах есть правда, которая пугает. Я действительно хочу говорить. Так сильно, что иногда просыпаюсь ночью и давлюсь беззвучными криками.

– Не сейчас, – говорю я. – Не сегодня.

– Как хочешь, – равнодушно отвечает Тарквин. – Я подожду.

Ночью мне снится сон. Я стою на поле боя, усеянном трупами. В руках у меня меч, и он светится багровым. Передо мной – девочка лет пяти, с такими же глазами, как у меня. Она не боится, просто смотрит и ждёт. Я поднимаю меч, и понимаю, что сейчас убью её. И тогда заговорю.

Я просыпаюсь в холодном поту, хватая ртом воздух. Крыс рядом ворочается, бормочет что-то сквозь сон. Меч под тряпьём молчит, но я знаю, что он доволен. Он видел мой сон.

Проходит неделя. Я ношу меч с собой повсюду – под курткой, примотанным верёвками. На работе не достаю, но чувствую его тепло. Тарквин говорит редко, только иногда комментирует:

– Этот умрёт через три дня. Видишь, как кашляет? – Эту женщину убьёт муж. Скоро. Кровь будет вкусной. – Мальчишка Крыс долго не протянет. Лёгкие слабые.

Я не знаю, верить ли ему. Но когда через три дня мужик, на которого он указал, действительно умирает от кашля, я начинаю верить.

Однажды вечером, когда мы с Крысом возвращаемся с работы, на нас нападают. Трое пьяных рудокопов, решивших, что у чистильщиков всегда есть деньги или хотя бы украшения с трупов, золотой зуб или кольцо. Крыс пытается бежать, но его хватают за шиворот и швыряют в грязь. Передо мной вырастает здоровенный детина с ножом.

– Гони монету, немой, – рычит он.

Я медленно достаю меч. Впервые при людях. Детина смеётся, видя оружие в руках тощего мальчишки.

– Это что, игрушка? Брось, порежешься.

Я сжимаю рукоять, и в этот момент Тарквин говорит:

– Хочешь, я сделаю это? Одним ударом. Он виноват – он напал на тебя. Не невинный.

Я колеблюсь. Детина уже близко, тянет руку, чтобы вырвать меч. Крыс кричит, захлёбываясь слюной.

– Да! – мысленно кричу я. – Делай!

Моё тело перестаёт быть моим. Рука взлетает сама, меч описывает дугу, и детина падает, заливая всё вокруг кровью. Остальные двое замирают, глядя, как из распоротого горла хлещет алым. Потом бросаются наутёк.

Я стою над телом и смотрю на меч. Лезвие чистое – ни капли крови. Тарквин выпил её всю.

– Хорошо, – довольно говорит он. – Но это не в счёт. Он был виноват. Ты должен мне невинного.

Я опускаю меч и подхожу к Крысу. Он цел, только испуган. Смотрит на меня с ужасом и восхищением.

– Ты… ты его… – заикается он.

Я киваю. И вдруг чувствую, что могу говорить. Не вслух, но внутри – голос, которого не было. Я могу думать словами, а не просто картинками.

– Идём, – мысленно говорю я Крысу. – Надо уходить.

Он вздрагивает, услышав мой голос в голове.

– Ты… ты говоришь?

– Потом объясню.

Мы бежим в храм. Я прячу меч, ложусь на своё место и смотрю в потолок. Тарквин молчит, но я знаю, что он ждёт. Ждёт, когда я решусь на настоящую плату.

Ночью Крыс будит меня. Трясёт за плечо, показывает на дверь. Там кто-то есть. Я беру меч и выглядываю.

В коридоре стоит Костоправ. С ним ещё двое – в плащах, с закрытыми лицами. Они разговаривают тихо, но я слышу каждое слово. Спасибо Тарквину.

– Мальчишка немой, – говорит Костоправ. – Никому не расскажет. Работает чистильщиком, привык к крови.

– Он надёжный? – спрашивает один из плащей.

– Денег не берёт, лишнего не спрашивает. Идеальный инструмент.

– Хорошо. Завтра приведём объект. Пусть мальчик сделает это. Место очистит, как обычно. Никто не узнает.

– Договорились.

Они уходят. Я стою в темноте и понимаю: завтра мне приведут кого-то на убийство. И Костоправ знает, что я это сделаю. Потому что я немой, потому что я никто, потому что я уже однажды убил.

Я возвращаюсь в каморку, сажусь на тряпьё и достаю меч.

– Тарквин, – мысленно зову я. – Ты слышал?

– Слышал, мальчик. Завтра у тебя будет выбор. Убить невинного – или умереть самому. Думаю, они не оставят свидетеля.

– Что мне делать?

– Ты знаешь что. Убей их всех. Костоправа, этих в плащах, всех, кто придёт. Они не невинные – они убийцы. Их кровь даст мне сил, а я сделаю так, что ты сможешь говорить по-настоящему. Вслух.

Я сжимаю рукоять. Впервые в жизни у меня есть выбор. Не между плохим и хорошим, а между плохим и ещё более плохим.

– Хорошо, – говорю я. – Завтра.

Тарквин смеётся – довольно, предвкушающе.

– Я знал, что ты справишься, мальчик. Мы ещё покажем этому миру, на что способны те, кто чистит клинки.

Я ложусь, закрываю глаза. Завтра всё изменится. Завтра я либо умру, либо заговорю. Либо стану убийцей, либо останусь жертвой.

Выбор, по сути, уже сделан. Осталось только взять меч в руки.

Крыс рядом всхлипывает во сне. Ему снится что-то страшное. Я кладу руку ему на плечо, и он затихает.

– Не бойся, – шепчу я беззвучно. – Завтра всё кончится.

За окном занимается багровый рассвет. Новый день в Углеграде начинается с пепла и крови. Как всегда.

Но сегодня всё будет по-другому. Сегодня чистильщик сам станет тем, кто пачкает.

Глава 5. Червь в корнях мира

Я – Коре́нь. Так назвала меня мать, когда я впервые пророс из её семени в тёплую лесную почву. Это было тысячу лет назад, а может, две – время в лесу течёт иначе, соком по жилам, светом сквозь листву, медленным танцем корней в каменной плоти земли.

Я – леший. Хранитель этого леса, его кровь и память. Моё тело переплетено с тысячами деревьев, мои глаза – это глаза всех зверей, что живут в чаще, мои уши слышат шёпот каждого ручья и треск каждой падающей ветки. Я – лес, и лес – это я.

И я умираю.

Болезнь пришла не сразу. Сначала просто странная вялость по утрам, когда солнце вставало над кронами, а я с трудом заставлял соки подниматься от корней к листьям. Потом – пятна на коре старых дубов, чёрные, маслянистые, с запахом гнили. Потом – звери стали уходить, птицы замолкли, ручьи помутнели.