RemVoVo – Пепельный венец (страница 1)

Пепельный венец

Глава 1. Последний алхимик Эрденхолла

Ветер нёс пепел. Он сыпался с неба уже третью седмицу – мелкий, серый, съедающий краски. Горные склоны, некогда чёрные от базальта и зелёные от мхов, теперь походили на обсыпанные мукой трупы. Берен Огнебор стоял на пороге своей кузницы-лаборатории, втягивал ноздрями воздух и морщился: пепел отравлял всё, даже вечную мерзлоту его древней крови.

– Проклятые вулканы, – прохрипел он, сплёвывая вязкую слюну.

Вулканы не извергались уже двести лет. Пепел приносило с востока, из-за хребта Костяные Пальцы, где, по слухам, прорвало одну из Плачущих Скважин – дыру в мир, из которой сочилась сама плоть Хаоса. Берен не верил слухам. Он верил только огню.

Семьдесят три года он жил один в Эрденхолле. Когда-то здесь гудели плавильные печи дюжины гномьих кланов, эхом звенели молоты, а по подземным штольням сновали вагонетки с рудой. Теперь штольни обвалились, печи погасли, а из сородичей остался только он. И Вечный огонь.

Берен вернулся внутрь, тяжело ступая по каменным плитам, истёртым за тысячелетия. Суставы ныли – старый недуг всех гномов, кто слишком долго дышал парами ртути и жидкого камня. В главном зале, вырубленном в теле горы, было темно, если не считать багрового отблеска, что лился из расщелины в полу. Там, в глубине, на алтаре из обсидиана, горел он – Вечный огонь.

Берен подошёл к краю. Жар обдал лицо сухим зноем, но гном даже не поморщился. Языки пламени плясали не обычные – оранжевые или жёлтые. Они были белыми, с синими прожилками, и в их сердцевине угадывалось нечто твёрдое, похожее на расплавленный металл. Эфир. Остатки магии, которые Берен научился выпаривать из пепла, смешивать с кровью горных троллей и кварцевой пылью. Получалось топливо, способное гореть вечно. Почти вечно.

Берен опустился на колени, достал из-за пояса длинные щипцы и маленький тигель из жаростойкого стекла. Осторожно, стараясь не дышать, он зачерпнул немного белого пламени и перенёс в тигель. Пламя послушно перетекло, уменьшившись до размеров свечи. Теперь его хватит на несколько часов – чтобы вскипятить воду, осветить мастерскую или… или сделать новую порцию зелья от кашля, которое немного облегчало дыхание, когда пепел забивал лёгкие.

Работа алхимика не терпела суеты. Берен переместился к длинному каменному столу, заставленному ретортами, ступками и банками с ингредиентами. Некоторые банки были пусты уже много лет. «Пыльца Серебряного мха» – пусто. «Слёзы единорога» – пусто. «Кровь дракона» – пусто, хотя на самом дне ещё чернел засохший сгусток, но Берен берёг его на самый крайний случай. Драконов больше не было, как и единорогов, как и многого другого. Мир медленно умирал.

Он вздохнул и принялся толочь в ступке сушёные корни полыни, добавляя щепотку пепла и каплю эфира из тигля. Получалась бурая кашица – слабое подобие тех эликсиров, что варили его предки. Но выбора не было. Либо так, либо умереть от простуды, как подыхают люди.

Ступка мерно постукивала в такт его мыслям. Берен думал о том, сколько ещё протянет Вечный огонь. Запасы эфира в хранилищах таяли. Последнюю большую партию он выпарил три года назад, с тех пор только собирал остатки. Если огонь погаснет, Эрденхолл умрёт по-настоящему. Умрёт последний оплот гномьего рода в этих горах. И вместе с ним умрёт Берен – потому что без огня холод доберётся до его старых костей за одну ночь.

Стук прервал далёкий звук. Берен насторожился, приподняв косматую бровь. Звук повторился – это был стук камней, осыпающихся под чьими-то ногами. Кто-то шёл по тропе, ведущей к Эрденхоллу. Кто-то живой.

Берен отложил ступку, вытер руки о кожаный фартук и потянулся к топору, висевшему на стене. Топор был старый, но лезвие блестело – гном точил его каждое утро, по привычке, оставшейся с тех времён, когда в гости могли заявиться орки или тёмные эльфы. Сейчас орков почти не осталось, а эльфы… эльфы давно заперлись в своих стеклянных башнях и не совались в горы.

Шаги приближались. Не один человек, много. Берен насчитал не меньше десятка, а то и больше. Среди шагов слышались кашель, всхлипы, тяжёлое дыхание. Беженцы.

Он не ошибся. Когда тени появились в проёме входа (Берен давно снял ворота, некому было их охранять), он увидел толпу измождённых людей. Мужчины, женщины, дети. Одежда в лохмотьях, лица серые от пепла, глаза красные, опухшие. Несколько мужчин тащили на носилках тех, кто не мог идти. От толпы пахло потом, страхом и ещё чем-то сладковато-гнилостным – запахом болезни.

– Стойте, – сказал Берен негромко, но голос прозвучал как удар молота по наковальне. – Кто такие?

Передний, высокий мужчина с седой бородой и глубокими морщинами, шагнул вперёд и поклонился. Поклон вышел неуклюжим – видно, что человек не привык кланяться гномам.

– Господин, мы из долины Семи Ручьёв. Там… там чума. Чума теней. Мы единственные, кто успел уйти.

Чума теней. Берен слышал это название. Болезнь, что приходит с востока вместе с пеплом. Начинается с кашля, потом кожа сереет, и человек тает, словно тень на рассвете. Лекарства нет. Или почти нет.

– Зачем пришли? – спросил Берен, не опуская топора.

– Говорят, в горах живёт старый алхимик. Говорят, он варит зелья от любой хворобы. – Мужчина закашлялся, прикрывая рот рукавом. – Мы заплатим. У нас есть… есть что.

Он оглянулся на своих, и кто-то из женщин протянул тощий узелок. Там звякнуло серебро. Берен усмехнулся.

– Серебро мне не нужно. У меня его полно под ногами, только нагнись. А зелья… зелья я варю для себя. Для людей они не годятся.

– Но вы же гном! – воскликнул молодой парень из толпы. – Гномы славятся своим мастерством! Вы можете помочь!

Берен перевёл взгляд на парня. Тот был бледен, под глазами тени, и дышал с хрипом. Чума уже коснулась его.

– Могу, – медленно сказал Берен. – Но цена высока.

– Мы отдадим всё! – заговорили в толпе. – Всё, что есть!

– Мне не нужно ваше «всё». Мне нужен эфир. У вас есть эфир?

Люди замолчали, переглядываясь. Эфир. Для них это пустой звук. Они не алхимики, не маги. Они крестьяне, пастухи, ткачи. Откуда у них эфир?

– У нас нет, – тихо сказал седой. – Но мы… мы можем отработать. Мы будем чистить, носить воду, рубить дрова…

– Дрова у меня свои, – отрезал Берен. – А воду ношу я сам. Мне не нужны слуги. Мне нужен эфир, чтобы поддерживать огонь. Без огня я мёртв. А без меня мёртвы вы.

Он отвернулся и пошёл обратно к столу. Толпа осталась стоять у входа. Берен чувствовал их взгляды – испуганные, надеющиеся, отчаянные. Он знал, что поступил жестоко. Но жалость – роскошь, которую не может позволить себе тот, кто отвечает за последний огонь рода.

– Господин! – крикнула женщина. – У нас дети! У нас малыши! Они умрут!

Берен сжал зубы. Малыши. У него тоже когда-то были дети. Давно, ещё до Эпохи Пепла. Они погибли в войне с людьми, когда люди решили, что гномьи горы нужны им для добычи угля. Берен тогда поклялся, что больше никогда не поможет ни одному человеку. Но дети… дети не выбирают, кем родиться.

– Заткнись, – рявкнул он, не оборачиваясь. – Дай подумать.

В зале повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает пламя в расщелине да как кашляют люди. Берен стоял, опершись руками о стол, и смотрел на пустые банки. Пыльца Серебряного мха. Слёзы единорога. Чего только нет. А есть пепел, полынь и немного эфира. Можно сварить что-то, что облегчит страдания, но не вылечит. Чума теней требует настоящей магии, а не поделок.

– Сколько вас? – спросил он, не оборачиваясь.

– Тринадцать, – ответил седой. – Было больше, но трое умерли по дороге.

– Останетесь здесь на ночь. Утром… утром решу. Не вздумайте лезть в мои припасы. Убью.

Он наконец обернулся и посмотрел на них тяжёлым взглядом. Люди жались друг к другу, боязливо озираясь на тёмные углы зала. Берен кивнул на дальнюю стену, где когда-то стояли скамьи для пирующих.

– Там можете лечь. Огонь не разводить. Воды дам.

Он прошёл мимо них, не глядя, к нише, где хранился бурдюк с водой из подземного источника. Протянул бурдюк седому. Тот принял с поклоном, и Берен заметил, как дрожат у него руки. Не от холода – от страха и слабости.

Ночью Берен не спал. Он сидел у своего стола и смотрел на тигель с остатками пламени. Пламя угасало, становилось всё меньше. Если он отдаст эфир на лекарство, огонь погаснет через неделю. Если не отдаст – люди умрут. А вместе с ними, возможно, умрёт и что-то в нём самом.

Он слышал, как они возятся в темноте, как кашляют, как шепчут молитвы своим богам. Боги молчали. Боги давно молчат, может, и они умерли.

Под утро, когда пепельный свет начал сочиться сквозь трещины в скале, Берен принял решение. Он встал, размял затёкшую спину и пошёл в глубь горы, туда, где раньше был схрон его предков. Тяжёлая каменная дверь, заваленная обломками, открылась после долгих усилий – петли заскрипели, точно кости мертвеца.

За дверью была тьма, густая и холодная. Берен зажёг факел от своего тигля и шагнул внутрь. Схрон оказался не пуст. Вдоль стен стояли ряды каменных саркофагов. В них спали его сородичи – те, кто не захотел умирать, а решил ждать лучших времён в магическом сне. Спали уже пятьсот лет. Берен знал, что они никогда не проснутся – эфир, поддерживающий их сон, давно иссяк, и под крышками саркофагов лишь прах и кости.