RemVoVo – Глубина - смерть в космосе. Антология (страница 9)

Эмили открыла кладовую. Пакетов «Обед №4» в ящике не оказалось. Зато были пакеты «Обед №7» и «Завтрак №2».

— Мигель, — сказала она. — Ты точно помнишь, что это был зелёный пакет?

— Точно. Я их раскладывал.

— А сейчас их нет.

Мигель посмотрел в ящик. Побледнел.

— Я же видел их вчера. Своими глазами. Зелёные, с грибами.

— Может, ты ошибся? — спросила капитан.

— Я не ошибаюсь, — сказал Мигель. — Я двадцать лет готовлю на кораблях. Я помню каждый пакет.

Капитан посмотрела на Эмили. Та развела руками.

— Проверим логи, — сказала она. — Система фиксирует, кто что брал из кладовой.

Логи показали, что вчера никто не брал никаких пакетов. В графе «ужин» значилось: «индивидуальные рационы, ассортимент не определён». Ни зелёных, ни красных. Ни пасты, ни супа. Только пустая строка.

— Нас четверо, — сказала Эмили. — Четверо помнят разное. Кто-то из нас прав, а кто-то — нет. Или… мы все правы.

— Как это — все правы? — спросил Марко.

— У каждого могла быть своя реальность. Свой ужин. А потом реальности склеились обратно, и воспоминания остались. Как куски пазла, которые не сходятся.

Тишина в столовой стала тяжёлой, почти осязаемой. Капитан Грейс медленно положила ложку на стол.

— Эмили, — сказала она. — Ты хочешь сказать, что мы живём в нескольких временных линиях одновременно?

— Я не знаю, что я хочу сказать. Я просто констатирую факт: у нас разные воспоминания об одном и том же событии. Система не зафиксировала ничего. Значит, либо мы все сошли с ума, либо с памятью всё в порядке, а с реальностью — нет.

Через неделю разногласия стали пугающими.

Эмили помнила, как разговаривала с матерью по видеосвязи на второй день полёта. Мать жаловалась на боль в колене, говорила, что снег в Кливленде идёт с середины октября.

— Какой снег? — переспросила Саманта, когда Эмили рассказала об этом. — Твоя мать умерла в прошлом году. Ты сама мне говорила. На похоронах была.

— Моя мать жива, — сказала Эмили. Она не кричала, но голос стал жёстким. — Я разговаривала с ней четыре дня назад.

— Эмили, — мягко сказал Аарон. — Я же твой лечащий врач. Ты приходила ко мне через день после того, как получила весточку о смерти матери. У тебя был… тяжёлый период.

— Это неправда, — сказала Эмили. — Моя мать жива. Я помню её лицо. Я помню, как она смеялась, когда я сказала, что лечу на Триаду.

Но в глубине души — в том тёмном, неосвещённом углу сознания, куда она старалась не заглядывать, — что-то дрогнуло. Потому что теперь, когда Аарон сказал об этом, она вспомнила другое. Похороны. Серое небо. Чёрное платье, которое она взяла напрокат, потому что своего не было. И пустоту. Огромную, давящую пустоту, которая поселилась в груди и не уходила неделями.

— Как это возможно? — прошептала она. — Я помню и то, и другое. Оба воспоминания одинаково реальны.

— Потому что они оба реальны, — сказал Марко. Он стоял в дверях столовой, опираясь плечом о косяк. — Я тоже. Я помню, что моя жена изменила мне с моим братом. И я помню, что я никогда не был женат. И то, и другое — чётко, ярко, с деталями. Даже запахи помню. Где правда?

Никто не ответил.

Капитан Грейс созвала экстренное совещание. Восемь человек собрались в столовой, тесной и душной, с низким потолком и вечно гудящей вентиляцией.

— Я проверила все системы, — сказала капитан. — Навигация, часы, био-датчики, память компьютера. Везде полный порядок. Никаких аномалий.

— Тогда откуда у нас ложные воспоминания? — спросил Мигель.

— Это не ложные, — сказала Эмили. — Это настоящие. Просто они из другой версии событий.

— Ты говоришь загадками.

— Я говорю как инженер. Если у нас есть расхождения, значит, есть фактор, который мы не учли. Какой самый очевидный фактор в космическом полёте?

— Время, — сказал Марко. — Всегда время.

— Да. Время. Мы движемся с релятивистской скоростью? Нет, мы слишком медленные для этого. Но что, если пространство вокруг нас… неоднородно? Что, если мы проходим через область, где время течёт с разной скоростью для разных частей корабля? Или для разных людей?

— Это противоречит физике, — заметил Аарон. — Время не может течь по-разному для разных людей на одном корабле.

— Не может в нашей вселенной, — согласилась Эмили. — А если наша вселенная — не единственная?

Она развернула планшет с данными хронометров за последние десять дней. График показал странную вещь: корабельное время было идеально линейным. А вот время в биодатчиках экипажа — нет. Оно пульсировало. Микроскопические скачки вперёд и назад, на миллисекунды, незаметные для приборов, но ощутимые для мозга.

— Мы движемся через пульсацию, — сказала Эмили. — Какая-то область пространства-времени, где прошлое, настоящее и будущее… смешаны. Не сильно. На доли секунды. Но мозг чувствует эти скачки. И память фиксирует их как отдельные события.

— То есть я действительно могла разговаривать с живой матерью четыре дня назад? — спросила Эмили саму себя.

— Если четыре дня назад время текло иначе… да, — сказал Марко. — И ты могла разговаривать. А потом время переключилось, и мать снова стала мёртвой.

— Это безумие, — сказала капитан. — Мы не можем принимать решения, если у нас нет общей реальности.

— У нас и нет общей реальности, — сказала Эмили. — Посмотрите на график. У каждого из нас своя временная линия. Они пересекаются, расходятся, снова пересекаются. Мы живём в клубке времени.

Тишина.

— Что нам делать? — спросил Мигель.

— Ничего, — сказал Марко. — Мы не можем изменить физику. Можем только фиксировать.

Они стали фиксировать.

Эмили завела дневник — не в электронном виде, потому что компьютер тоже мог врать, а на бумаге. Блокнот и карандаш, старый способ, которому она доверяла больше. Каждый день она записывала события, разговоры, свои воспоминания.

Через две недели дневник превратился в чудовище.

Потому что Эмили помнила, как записывала одно, а на следующий день читала в блокноте совсем другое. Не её почерк? Нет, почерк был её. Но слова… слова были чужими. Кто-то другой писал её рукой, пользуясь её памятью.

«Сегодня 43-й день полёта. Мы потеряли Марко. Он исчез во время дежурства. Просто вышел из каюты и не вернулся. Капитан обыскала корабль — его нет. Ни тела, ни скафандра. Только пустая кружка кофе на мостике».

Эмили читала эту запись, и холодок пробегал по спине. Потому что она помнила 43-й день. Марко был жив. Она разговаривала с ним утром. Он жаловался на головную боль и просил у Аарона таблетку. Марко был жив. Но в блокноте было написано «исчез».

Она перелистнула на день 44-й.

«Саманта видела Марко в иллюминаторе. Он дрейфует снаружи, без скафандра, но живой. Он машет ей рукой. Она клянётся, что он улыбается. Капитан приказала никому не смотреть в иллюминаторы».

Эмили отложила блокнот. Руки дрожали. Она не помнила этого. Ничего из этого. Она помнила, что на 44-й день чинила вентиляцию в грузовом отсеке, потом ужинала с Мигелем и Аароном, потом легла спать. Всё. Никакого Марко в иллюминаторе.

— Это не мои записи, — сказала она вслух. — Кто-то пишет за меня.

Но подпись стояла её. И почерк был её. Даже маленькая закорючка в конце «и» — та самая, которую она делала всегда.

Эмили пошла к Аарону. Он сидел в лазарете, изучал результаты своих анализов.

— Аарон, — сказала она, кладя блокнот на стол. — Посмотри. Это я писала?

Аарон прочитал. Его лицо ничего не выражало — профессиональная маска врача.

— Почерк твой, — сказал он. — Но я не помню этих событий. Марко жив. Я давал ему таблетку от головы.

— Я тоже помню, что жив. Но блокнот утверждает обратное.

Аарон помолчал. Потом достал из кармана свой блокнот. Красный, потёртый, с резинкой.

— Читай, — сказал он.

Эмили открыла блокнот. На первой странице — 42-й день. «Эмили заболела. Температура, кашель. Я дал ей антибиотики. Она сказала, что видела странные сны про мать. Мать была жива во сне».