RemVoVo – Глубина - смерть в космосе. Антология (страница 11)
В реальности, которую не помнил никто, Эмили Чан проснулась утром и её внутренние часы показали точное время. Впервые за восемнадцать дней. Она улыбнулась, потянулась и пошла на завтрак.
— Сегодня будет хороший день, — сказала она Мигелю, наливая себе кофе.
Мигель кивнул, хотя не помнил, чтобы Эмили когда-нибудь улыбалась.
За окнами столовой звёзды стояли неподвижно. И время текло. Или не текло. Или текло по-разному для каждого из них.
Но какая разница?
Семь минут — это всего лишь семь минут.
Когда у тебя есть вечность, чтобы их пережить.
Глава 6. Станция тишины
Дэниел Брукс разобрал кофеварку на сорок три детали и собрал обратно за два часа. Это был его рекорд. Предыдущий — сорок девять минут, но тогда кофеварка была другой, новой, с ясной схемой. Эта древняя рухлядь помнила ещё прошлого техника, который работал на станции пять лет назад.
— Готово, — сказал Дэниел вслух и нажал кнопку. Кофеварка заурчала, зашипела и выдала чёрную жижу, отдалённо напоминающую напиток. Он сделал глоток. Горько, как всегда. Но горячо. Хоть что-то.
Он сидел в кают-компании станции «Койпер-7», в трёх миллиардах километров от Земли, и пил кофе в полном одиночестве. Не потому, что любил одиночество. Просто так сложилось.
Станция «Койпер-7» была автоматическим ретранслятором на краю Солнечной системы. Её задача — принимать сигналы с зондов, уходящих к звёздам, усиливать и переправлять на Землю. Люди здесь были не нужны. Но корпорация «Транс-Нептун» решила, что дешевле держать одного техника на месте, чем запускать ремонтные миссии каждый раз, когда ломается антенна.
Дэниел подписал контракт на два года. Восемьсот тысяч долларов. Хватит, чтобы купить дом в Вермонте, где он вырос, и никогда больше не работать.
Дом в Вермонте он купил в рассрочку, через три месяца после прибытия. Теперь платил по кредиту из зарплаты. Осталось четырнадцать месяцев.
Он посмотрел на календарь — настенный, бумажный, который взял с Земли. 12 апреля. Через три дня — его день рождения. Сорок один год. Никто не поздравит. Связь с Землёй прервалась два месяца назад — антенна сломалась, и запчасти прибудут только через полгода.
Полгода без связи. Без голосов. Без новостей. Без подтверждения, что внешний мир вообще ещё существует.
— Существует, — сказал Дэниел кофеварке. — Ты существуешь. Значит, и они существуют.
Кофеварка не ответила. Но её индикатор мигал зелёным, и это было почти как разговор.
Первый месяц без связи был странным, но терпимым. Дэниел слушал музыку, загруженную на планшет — тысяча песен, хватило бы на месяц непрерывного прослушивания. Он смотрел фильмы — те же сто двадцать три фильма, которые взял с собой, пересматривая каждый по четыре-пять раз. Он читал книги — электронная библиотека на три тысячи томов.
К концу второго месяца он знал все песни наизусть, мог цитировать фильмы с любой сцены и помнил первые страницы большинства книг слово в слово.
Тогда он начал разбирать вещи.
Сначала мелкие — кофеварка, тостер, старый вентилятор в машинном зале. Потом крупнее — систему очистки воды, резервный генератор, даже один из трёх навигационных компьютеров.
Разобрать — почистить — собрать. Разобрать — починить — собрать. Это стало ритуалом, заменяющим общение. Когда руки заняты, мозг занят меньше. Он не думал о том, что снаружи — только холод, радиация и тишина.
Сегодня, после кофеварки, Дэниел взялся за двигатель системы вентиляции. Винт гудел на высоких оборотах уже неделю, и этот гул въедался в голову, как комар, которого не можешь прихлопнуть. Дэниел отключил питание, снял кожух, достал отвёртку.
В этот момент он услышал шаги.
Сначала подумал — показалось. Вентиляция отключена, тишина стоит мёртвая, только уши сами создают фантомные звуки из ничего. Но шаги повторились. Чёткие, ритмичные. Кто-то шёл по коридору за стеной.
Дэниел замер. Отвёртка застыла в руке.
На станции никого не было. Кроме него. Это он знал точно. Он проверил все отсеки утром — так делал каждый день, чтобы убедиться, что не сошёл с ума. Пустые каюты. Пустой лазарет. Пустой склад. Пустой шлюз.
Но шаги были.
— Есть кто? — спросил он в тишину. Голос прозвучал тонко, почти по-детски.
Шаги остановились.
Тишина.
Дэниел ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Он считал удары. Десять. Двадцать. Тридцать. Ничего.
«Галлюцинация», — подумал он. — «Началось».
Он знал, что это должно случиться. Одиночество не проходит бесследно. Мозг начинает додумывать. Сначала звуки, потом образы, потом — голоса. Психологи называли это «синдромом третьего года». Но у Дэниела не было третьего года. Был только четвёртый месяц второго. Рановато.
Он отложил отвёртку, встал и прошёл в коридор.
Никого.
Коридор был метров двадцать в длину, с тремя дверями по обе стороны. Голые металлические стены, тусклое освещение, запах озона и старой смазки. Дэниел прошёл до конца, заглянул за угол. Пусто.
— Дурак, — сказал он себе. — Успокойся. Тебе не нужны галлюцинации. Ты справишься.
Он вернулся к вентиляции, закончил чистить двигатель, собрал кожух и включил питание. Винт загудел ровно, без помех. Хорошо.
В тот вечер он решил не ужинать. Не хотелось. Он лёг спать пораньше, надеясь, что сон прогонит наваждение.
Но во сне шаги вернулись.
Теперь они звучали в самой каюте. Кто-то ходил вокруг его койки, медленно, шаркая, будто волочил ноги. Дэниел хотел открыть глаза, но не мог — сон парализовал тело. Он слышал дыхание. Чужое дыхание. Тяжёлое, влажное, с присвистом.
— Кто здесь? — попытался спросить он, но рот не открылся.
Дыхание приблизилось к уху. Кто-то наклонился над ним. Дэниел чувствовал холод — не физический, а тот, который бывает, когда стоишь рядом с могилой. Холод отсутствия жизни.
— Я ждал тебя, — сказал голос. Мужской, низкий, с хрипотцой. — Я ждал так долго.
Дэниел проснулся в холодном поту. В каюте никого не было. Дверь закрыта. Освещение — тусклое, ночное. Часы показывали 03:47.
Он сел, обхватил голову руками.
— Это сон. Просто сон.
Но голос всё ещё звучал в ушах. И странное чувство, что он не один, не прошло. Оно осталось — липкое, тяжёлое, как мокрая простыня.
На следующее утро Дэниел включил камеры наблюдения. Восемь камер, покрывающих все коридоры и технические отсеки. Он просмотрел записи за последние сутки — в ускоренном режиме, потом в обычном, потом покадрово.
Ничего. Только он сам, ходящий туда-сюда, разбирающий вещи, сидящий за столом.
— Значит, мне показалось, — сказал он экрану. — Или показалось не мне.
Вторая мысль была хуже первой. Потому что если показалось не ему, значит, на станции действительно кто-то есть. Кто-то, кого не видят камеры. Кто-то, кто умеет прятаться.
— Не выдумывай, — приказал он себе. — Ты один. Ты всегда был один. И ты справишься.
Он справился ещё на четыре дня. Разобрал и собрал систему водоснабжения. Починил треснувший пластиковый стул. Пересчитал запасы еды — их хватит на четырнадцать месяцев, если не объедаться. Написал письмо дочери — в стол, отправить, когда восстановится связь. В письме было три страницы. Он ни разу не упомянул шаги.
На пятый день после первого звука шаги стали громче. Теперь они звучали не только ночью. Иногда днём, в разгар работы, Дэниел слышал шарканье за спиной. Оборачивался — никого. Клал отвёртку, выходил в коридор — пусто.
— Ты галлюцинируешь, — повторял он как мантру. — Это нормально. Это пройдёт.
Но не проходило.
На десятый день он увидел тень. Короткую, метра полтора, на полу в конце коридора. Тень не принадлежала ни ему, ни какому-либо предмету — она двигалась сама по себе, медленно скользила от стены к стене, а потом исчезла за углом.
Дэниел побежал за ней. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Он завернул за угол — пусто. Только стена, тусклый свет и запах озона.
— Кто ты? — крикнул он в пустоту. — Покажись!
Ни звука.
Дэниел прислонился к стене и сполз на пол. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на пустой коридор. Первый раз за два месяца он заплакал. Не от страха — от усталости. От того, что не может отличить реальность от вымысла. От того, что дом в Вермонте кажется сном, а станция — адом, из которого нет выхода.
В ту ночь он не спал. Сидел в кресле в кают-компании, сжимая в руках гаечный ключ — единственное оружие, какое нашёл. Пистолетов на станции не было, ножей — только кухонные. Гаечный ключ, тяжёлый, с длинной рукоятью, внушал хоть какую-то иллюзию защиты.