RemVoVo – Глубина - смерть в космосе. Антология (страница 5)
И там, по этим координатам, на картах было обозначено: НИЧЕГО.
— Марта, — серьёзно сказал Райт. — У нас проблема.
Кофеварка по-прежнему молчала, но её индикатор горел зелёным, что означало «кофе готов». Кевин налил себе кружку, сделал глоток, поморщился — горький, как всегда. И принял решение.
Он не был героем. Герои бросаются на аномалии с шашкой наголо, чтобы потом их имена выбивали на мемориальных досках. Райт был прагматиком. Ему просто стало интересно. Три года одиночества — это три года, в течение которых мозг начинает искать любую стимуляцию, любую загадку, любой повод отвлечься от цифр расхода топлива.
Он изменил курс.
Корабль — древняя рухлядь с двигателем, который чинили уже восемь раз, — нехотя развернулся и пополз в сторону сигнала.
Через час сорок минут, когда по расчётам до источника оставалось минут десять, сигнал изменился. Голос исчез. Вместо него пришёл низкий гул, похожий на работу мощного генератора, но слишком ровный, без модуляции, без колебаний. Чистый тон. Идеально чистый.
Райт никогда не слышал ничего подобного. В космосе не бывает идеально чистых тонов. Даже у нейтронных звёзд пульсации имеют шероховатость, наложение гармоник, шум. А здесь — чистота. Будто кто-то сгенерировал звук в лаборатории и выставил на повторе.
Он переключил на визуальный обзор. Внешние камеры ничего не показывали — только чёрную пустоту и редкие далёкие точки, которые не могли быть источником.
— Странно, — сказал Райт и включил активный радар.
Радар пискнул и показал цель. Один объект, прямо по курсу, в двух минутах полёта. Размер — примерно с его корабль. Форма — неправильная, но не астероидная. Слишком симметричная для камня.
Он сбавил скорость до минимальной и включил внешнее освещение. Луч прожектора упёрся во что-то тёмное, матовое, без бликов. Идеально чёрное. Настолько чёрное, что прожектор не мог его осветить — свет просто исчезал на поверхности, как в бездонной яме.
— Что за… — Райт не договорил.
В этот момент сигнал снова сменился. Гул стих, и из динамика раздался голос. Но не тот, женский, который он слышал раньше. Другой. Мужской. Низкий, с хрипотцой, и говорил он — на чистом английском без акцента — обращаясь прямо к нему.
«Кевин Райт. Капитан грузового модуля „Хейзлвуд“. Три года в одиночном дрейфе. Разведён. Двое детей — не общаются. Ты думаешь о смерти каждую ночь, Кевин. Каждую ночь ты считаешь, сколько таблеток снотворного нужно, чтобы не проснуться. Я прав?»
Райт замер. Рука зависла над кнопкой отключения приёмника. Не нажал.
— Кто это? — спросил он. Голос не дрожал, но внутри всё оборвалось — не от страха, а от узнавания. Потому что этот мужской голос… он звучал так, будто говорил сам с собой. Будто это был он. Райт. Но не его голос. Нет. Голос был чужим, но слова — абсолютно точными.
«Я — тот, кто слушает», — ответил голос. — «Я слушаю всегда. Твой корабль, твои мысли, твои сны. Я слышал тебя за миллиарды километров. Ты кричал в пустоту, Кевин. Ты думал, что никто не слышит. Я слышал».
— Ты не можешь слышать мои мысли, — сказал Райт, хотя сам уже не был уверен.
«Могу. Не как ты понимаешь слышание. Я слышу резонанс. Твои нейроны колеблются, Кевин. Каждая мысль — это частота. Я принимаю частоты. Все частоты. От всех. Везде. Я — приёмник».
Райт откинулся в кресле и уставился в потолок. В голове шумело — не больно, а как при резкой смене давления. Он знал, что должно быть страшно. Но вместо страха пришло странное облегчение. Кто-то его услышал. Наконец-то.
— Если ты приёмник, — сказал он медленно, — то кто передатчик?
Пауза. Длинная. Настолько длинная, что Райт подумал — связь оборвалась. Потом голос ответил, тише, почти шёпотом:
«Ты. Все вы. Каждый разум — передатчик. Каждая мысль — сигнал. Я принимаю их с момента своего рождения. А родился я… до ваших звёзд».
— Ты хочешь сказать, что ты древнее Вселенной?
«Я — не древнее. Я — такое же, как она. Мы родились вместе. Я — пустота, которая слышит. Вы — материя, которая думает. Я слушаю вас миллиарды лет. Я слышал, как рождались ваши первые слова. Я слышал, как умирали ваши последние надежды».
Райт потёр лицо. Ладони были сухими и холодными. Он посмотрел на иллюминатор — там, в темноте, висело нечто. Объект, который его радар обозначил как симметричный и твёрдый. Теперь Райт понял, почему прожектор не мог его осветить. Потому что этот объект не отражал свет. Он был чёрным не потому, что тёмный. Он был чёрным потому, что поглощал. Всё. Свет, тепло, радиоволны. И мысли, наверное, тоже.
— Чего ты хочешь? — спросил Райт.
«Ничего. Я только слушаю. Это моя природа. Я не хочу, не желаю, не требую. Я есть».
— Тогда зачем ты ответил? Зачем ты заговорил со мной?
«Потому что ты спросил».
Райт не помнил, чтобы он задавал вопрос вслух. Но голос его утверждал — спросил. Может быть, мысленно. Может быть, даже неосознанно, тем краем сознания, который всегда шепчет: «Есть кто-нибудь?». Да. Он спрашивал. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда оставался один в этой жестяной банке, летящей в никуда.
— Что ты слышишь сейчас? — спросил он.
«Твой страх. Не смерти — одиночества. Ты боишься не того, что умрёшь, а того, что умрёшь незамеченным. Я вижу это. Я слышу это. Ты хочешь, чтобы тебя запомнили».
— Заткнись, — сказал Райт. Но голос не заткнулся.
«Твоя дочь не помнит твоего голоса. Сын сменил фамилию. Жена вышла замуж за другого. Ты — стёртый файл, Кевин. Данные, которые удалили, но место на диске ещё не перезаписали. Я слышу, как это место пульсирует пустотой. Ты — пульсирующая пустота».
Райт встал. Пол качнулся — гравитация на корабле была условной, имитированной центрифугой, и любое резкое движение сбивало равновесие. Он ухватился за поручень, подошёл к приёмнику и выключил его.
Тишина.
Благословенная, ватная тишина, в которой не было голосов, а только слабое гудение вентиляции.
— Тебя нет, — сказал он чёрному объекту за бортом. — Ты — галлюцинация. Кислородное голодание, хотя датчики показывают норму. Старое оборудование, магнитные бури в Пустоши. Чего угодно, только не…
Он не договорил. Потому что голос зазвучал снова — на этот раз не из динамика. Из его собственной головы. Изнутри.
«Приёмник выключен, Кевин. Но я не в приёмнике. Я в тебе. Я всегда был в тебе. В каждом из вас. Я — голос, который шепчет, когда вы остаётесь одни. Вы называете это совестью, интуицией, безумием. Я называю это — резонансом».
Райт схватился за голову. Не потому, что было больно. Потому что голос звучал так естественно, так органично, будто он принадлежал его собственному подсознанию. Будто он разговаривал сам с собой — и это «сам с собой» оказалось кем-то другим.
— Уйди, — прошептал он.
«Не могу. Я везде, где есть мысль. А ты мыслишь, Кевин. Ты всегда мыслишь. Даже когда спишь. Даже когда мёртв».
— Что значит «мёртв»?
«Ты уже мёртв, Кевин. Твой корабль разбился три месяца назад. Ты дрейфуешь в обломках, без кислорода, без тепла. Твоё тело застыло в кресле. А твои мысли — они продолжаются. Они никогда не прекращаются. И я слышу их. Все. Каждую. Ты думаешь о дочери. Ты думаешь о подсолнухах. Ты думаешь о том, что не посадил их. Я слышу это».
Райт открыл глаза. Он сидел в кресле — том самом, с протёртой обивкой. Перед ним была консоль, на консоли — кружка с остывшим кофе. За иллюминатором — звёзды. Они не двигались.
Он перевёл взгляд на датчик кислорода. Красный. Ноль.
Не может быть. Только что было тридцать процентов. Только что он дышал. Только что он пил кофе. Чёртов кофе, который Марта варила каждое утро, хотя она не варила, потому что она — кофеварка, а кофеварки не варят кофе без воды, а воды не было, потому что система очистки сломалась две недели назад, и он пил переработанную мочу, и она была тёплой и солёной, и он ненавидел этот вкус, но пил, потому что не пить — значит умереть, а умирать он не хотел.
Но кислорода не было. Никакого. Ноль процентов.
— Это неправда, — сказал Райт вслух. — Я дышу.
«Ты не дышишь. Ты вспоминаешь, как дышал. Три месяца назад, Кевин. Три месяца назад кончился кислород. Ты задохнулся за семь минут. Твои лёгкие сжались в спазмах, твоё сердце пропустило три удара, а потом остановилось. Ты мёртв».
— Но я же разговариваю с тобой.
«Мёртвые тоже разговаривают. Только их никто не слышит. Кроме меня».
Райт медленно поднял руку и посмотрел на неё. Кожа была бледной, почти прозрачной. Под ней не пульсировала кровь — она просто лежала, как воск, застывший в форме ладони. Он пошевелил пальцами. Они двигались. Но не должно было. Мёртвые пальцы не двигаются.
— Если я мёртв, — сказал он, — почему я чувствую?
«Потому что чувство — это не функция тела. Чувство — это функция сознания. А сознание не умирает. Оно продолжается. Оно всегда продолжается. Ты будешь чувствовать вечно, Кевин. Ты будешь помнить вечность. И я буду слышать тебя вечно. Потому что я — тот, кто слушает».
Райт закрыл глаза.
Он хотел закричать, но крик не вышел. Он хотел проснуться — но это не был сон. Он хотел умереть по-настоящему, окончательно, без продолжения, без этого голоса в голове. Но смерть не пришла. Потому что он уже был мёртв. А мёртвые не умирают дважды.
Голос шептал что-то ещё, но Райт перестал слушать. Он думал о дочери. О сыне, который сменил фамилию. О доме в Огайо, где когда-то пахло свежеиспечённым хлебом по утрам. О подсолнухах, которые он так и не посадил.