RemVoVo – Глубина - смерть в космосе. Антология (страница 4)

Она не смотрела на индикатор кислорода. Бесполезно. И без того понятно, что его осталось меньше чем на полтора часа, а пещера всё ещё далеко.

На полпути к скале она нашла тело.

Это был инженер, Райан О'Коннор, двадцать пять лет, любил шутить про червей в гипердвигателе и жевал синтетический никотин, когда никто не видел. Его скафандр был разорван от пояса до плеча, словно кто-то вскрыл его консервным ножом. Тело внутри — бледное, с серым оттенком, покрытое тонкой коркой льда. Лёд был не на коже. Он был в коже. Миллионы микроскопических игл пронзили ткани, застыли, расширились, разорвали клетки изнутри. О'Коннор выглядел так, будто его заморозили, а потом разбили молотком, но не до конца.

Джессика отвернулась. Не потому, что её тошнило — её давно уже не тошнило от вида мёртвых. А потому, что не было смысла смотреть. Мёртвому не поможешь. Живая должна идти дальше.

Она обошла тело и продолжила путь.

— Знаешь, Райан, — сказала она в пустоту. — Ты был прав насчёт червей. Они реальны. Они просто не в двигателе.

Голос прозвучал глупо. Детским садом. Но говорить было легче, чем молчать. Молчание делало планету ещё более огромной, а её — ещё более крошечной.

— Я всегда боялась не высоты, — продолжала она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Не темноты, не пауков. Я боялась, что умру одна. Что никто не услышит последнего слова. Что тело найдут через сто лет, и никто не вспомнит, как меня звали. Глупо, да?

Скала приближалась.

Пещера оказалась неглубокой, метра три в глубину и два в высоту. Но главное — в ней не было влажности. Стены были сухими, покрытыми толстым слоем соли или какого-то другого минерала, который вытягивал воду из воздуха. Джессика забралась внутрь, прислонилась спиной к стене и выдохнула.

На индикаторе кислорода оставалось сорок семь минут.

— Сорок семь минут, — сказала она вслух. — Что можно сделать за сорок семь минут?

Написать письмо? Неоткуда. Отправить сигнал? Антенны нет. Позвонить дочери? Даже если бы связь работала, дочь не взяла бы трубку. Они не разговаривали после развода. Джессика была плохой матерью. Не жестокой — просто отсутствующей. Вечно в командировках, вечно на орбите, вечно в скафандре.

«Ты даже не помнишь, как пахнут мои волосы», — сказала дочь в последний раз. И была права.

— Сорок семь минут — это много, — сказала Джессика, снимая шлем. Шлем она сняла, потому что в пещере воздух был чистым — настолько, насколько это возможно на Глассе. Без влаги не было и игл. Она могла дышать. Не долго — аммиак всё равно отравит лёгкие, но не за сорок минут. За час, за два.

Она сидела в темноте, прижимая к груди баллоны с кислородом, которые уже не понадобятся. И думала.

О смерти. О Канзасе, которого она не видела. О подсолнухах, которые умирают каждую осень и снова расцветают весной. О том, что она не расцветёт.

В наушнике что-то щёлкнуло. Шум. И голос — слабый, искажённый, но узнаваемый.

— Моррисон… ты в пещере?

— Капитан? — Джессика поднесла руку к уху, будто это могло улучшить приём. — Капитан Уэбб, вы живы?

— Уже нет, — ответил он. — Но я ещё… говорю. Последнее. Слушай. Не пытайся… выбираться. Жди.

— Кого ждать? Здесь никого нет.

— Жди… следующих. Корабль… посылал сигнал бедствия. Кто-то придёт. Не сегодня. Не завтра. Но придёт.

— Капитан, кислород кончится через полчаса.

— Тогда через полчаса, — сказал он почти спокойно. — Ты всё равно не успеешь до… до спасателей. Но ты успеешь… оставить запись. Расскажи им… что здесь. Про иглы. Про то, что нельзя… выходить.

— Капитан, — Джессика почувствовала, как горло сжалось — не от боли, а от чего-то, что очень похоже на сожаление. — Мне жаль, что я не успела.

— Мне тоже… жаль. Но не о себе. О подсолнухах. Посади… когда вернёшься на Землю. Посади подсолнухи.

— Я посажу, — сказала она, хотя знала, что не вернётся.

— Хорошо. Прощай, Моррисон.

— Прощайте, капитан.

Щелчок. Тишина. На этот раз окончательная.

Джессика сидела в пещере, сжимая в руках баллоны с кислородом, которые всё ещё были полны. Ей хватит на час, если дышать экономно. А потом она задохнётся. Или замёрзнет. Или аммиак доделает работу.

Она достала планшет — тот самый, с личным дневником. Запись она включила, когда увидела красный индикатор кислорода на последних минутах. Не для потомков. Для себя. Чтобы последним звуком, который она услышит, был не ветер на Глассе, а собственный голос.

— Меня зовут Джессика Моррисон, — сказала она в планшет. — Если вы это слышите, значит, я мертва. И вы, скорее всего, тоже скоро умрёте. Не выходите без скафандра. Не дышите этим воздухом. И… берегите тех, кто вас ждёт. Потому что ждать — это всё, что у них есть.

Она помолчала. Подумала о дочери. О подсолнухах, которые когда-нибудь вырастут на могиле, которой у неё не будет.

— Дочь, если ты это слышишь… я помню, как пахнут твои волосы. Мёдом и землёй. И я сожалею. Обо всём.

Планшет записал. Джессика выключила его, положила рядом с собой на каменный пол и закрыла глаза.

Кислород кончился через двадцать три минуты.

Она не кричала. Не звала на помощь. Не молилась. Она просто перестала дышать — так же естественно, как засыпают, когда очень устали.

Планета Гласс не заметила её смерти. Небо оставалось жёлтым, иглы продолжали падать, и ни один подсолнух не вырос на её могиле.

Но где-то далеко, в системе через три парсека, автоматическая станция ретрансляции приняла сигнал бедствия с разбитого челнока. Он будет идти три года. А потом его услышат.

И кто-то другой полетит на Гласс.

И тоже умрёт.

Глава 3. Тот, кто слушает

Капитан Кевин Райт не любил одиночество. Он просто привык к нему. Три года в режиме дальнего дрейфа на грузовом модуле класса «Орион-7» — это не карьера, это приговор, который он сам себе подписал, когда развёлся и продал дом в Огайо. Теперь его домом была кабина площадью четыре квадратных метра, кресло с протёртой обивкой и иллюминатор, в котором звёзды не двигались неделями.

— Кевин, ты ещё не свихнулся? — спросила диспетчер на Земле во время последнего сеанса связи три дня назад. Она шутила, но в голосе было то самое беспокойство, которое появляется, когда говоришь с человеком на грани.

— Пока нет, — ответил Райт. — Но я начал разговаривать с кофеваркой. Зовут её Марта.

— Марта — хорошее имя.

— Лучше, чем некоторые.

Связь оборвалась, как всегда, в середине фразы. Теперь он летел сквозь сектор, который на картах значился как «Пустошь Эридана» — область без звёзд, без пыли, без тёмной материи. Даже астрофизики не знали, почему там ничего нет. Просто дыра. Пятно абсолютной нулевой плотности, где гравитация вела себя странно, а время, кажется, засыпало.

Райту было всё равно. Его маршрут лежал через Пустошь — так короче на двое суток. Пять лет он возил контейнеры с рудой от пояса астероидов к внешним станциям, и за это время привык, что космос — это не романтика, а бесконечная серость, изредка прерываемая вспышками радиации.

Сегодня серая рутина дала трещину.

В три семнадцать по корабельному времени приёмник, настроенный на широкий спектр, зафиксировал сигнал. Не шум, не радиоволны от умирающих звёзд — модулированный, явно искусственный повтор с периодом в 4,7 секунды.

Райт поднял голову от консоли, где он уже час смотрел на одни и те же цифры расхода топлива. Поморгал. Потёр переносицу.

— Марта, — обратился он к кофеварке, стоящей в углу на липучке. — Ты это слышала?

Кофеварка молчала. У неё не было динамиков.

Он переключил приёмник на усиление. Сигнал оказался слабым, забитым помехами, но после двух циклов фильтрации проявился внятный контур. Частота — нестандартная, 1420 мегагерц, линия водорода. Её используют радиолюбители на старых станциях, но здесь, в Пустоши, откуда мог взяться радиолюбитель?

— Ладно, — сказал Райт сам себе. — Включим запись.

Он нажал кнопку. Динамик прошипел, протрещал, а потом сквозь шум пробился голос.

Да. Голос. Человеческий. Женский. С акцентом, который Райт не мог распознать, но он точно был с Земли — не с колоний, с самой Земли, где говорят быстро и с проглатыванием окончаний.

«… где вы?.. ответьте… пожалуйста… я одна… станция молчит… они ушли… все ушли… а я здесь… вы слышите?.. я не знаю, как долго…»

Запись оборвалась через двенадцать секунд, потом повторилась. Тот же голос, те же слова, то же нарастающее отчаяние.

Райт переслушал три раза. Потом четвёртый. На пятый раз он заметил то, что пропустил сначала: голос говорил не на современном английском. Фразы были странно построены, слова устарели — «станция молчит» вместо «связь потеряна», «они ушли» вместо «эвакуировались». Создавалось впечатление, что запись сделали лет пятьдесят назад, а то и больше.

— Глупости, — сказал Райт. — Тут не может быть записей пятидесятилетней давности. Пустошь — это… пустошь. Ни станций, ни кораблей.

Он проверил координаты источника. Приёмник показывал направление — почти прямо по курсу, с небольшим отклонением вниз. Расчётное расстояние — двести тридцать миллионов километров. Примерно полтора часа лёту на крейсерской скорости.