RemVoVo – Глубина - смерть в космосе. Антология (страница 16)

— Если выйдут двое? — переспросила София.

— Если выйдете вы с Амандой. Я останусь. Но тогда вы умрёте обе. А я буду помнить это всю жизнь.

— Ты будешь жить, — сказала Аманда. — Это главное.

— Не главное, — ответил Маркус. — Но я не могу вас остановить.

Он отвернулся к панели, замер, глядя на цифры. Аманда посмотрела на Софию. Та кивнула — коротко, один раз.

— Идём, — сказала Аманда. — Вместе.

— Вместе, — ответила София.

Они встали перед шлюзом. Аманда взяла Софию за руку. Ладонь была тёплой, живой. Такой тёплой, что Аманда почти передумала.

— Я боюсь, — сказала София.

— Я тоже, — сказала Аманда. — Но это пройдёт.

Она нажала кнопку открытия шлюза.

Створки разъехались медленно, с противным скрипом. Внутрь шлюза хлынул холод — не физический, а тот, который бывает только в космосе, когда нет воздуха, чтобы переносить тепло. Аманда шагнула вперёд.

— Выдохните, — сказал Маркус за спиной.

Она выдохнула.

И шагнула в пустоту.

Сначала было ничего. Ни боли, ни холода, ни звука. Только яркая вспышка — глаза не защищены, слёзы испаряются с роговицы, и мир становится белым.

Потом пришла боль.

Она ударила не извне — изнутри, из каждой клетки, из каждой капилляры. Аманда чувствовала, как кровь кипит в венах — не горячо, а пузырьками, как газировка. Кожа надувалась, трескалась, но она этого не видела — глаза уже не работали.

Она хотела закричать, но лёгкие были пусты.

Вспышка. Белый свет. Потом темнота.

София шагнула следом через две секунды. Её лицо в последний момент, когда шлюз ещё не закрылся, было спокойным. Даже улыбающимся.

Потом створки сомкнулись.

Маркус остался один в челноке. Он смотрел на экран, где два маленьких пятна медленно удалялись от корабля. Через минуту они исчезли из видимости.

Кислорода оставалось на двадцать четыре часа. До станции — двадцать.

Он сел в кресло пилота, включил двигатели и направил челнок к «Альтаиру». В кабине пахло горелой плотью — запах въелся в пластик, в ткань сидений, в его одежду. Запах двух женщин, которые вышли в открытый космос, чтобы он мог жить.

Маркус не плакал. Плакать в космосе глупо — слёзы не текут, они собираются в шарики и застревают в уголках глаз. Он просто сидел, сжимая штурвал здоровой рукой, и считал минуты.

Через восемнадцать часов он увидел огни станции. Два часа запаса. Достаточно, чтобы зайти на посадку, открыть шлюз и упасть в объятия спасателей.

Он зашёл. Открыл. Упал.

Врачи на станции сказали, что он везучий. Что руку можно спасти, что сепсис не начался, что через месяц он будет как новый.

— А две женщины, которые были со мной? — спросил Маркус.

Врачи переглянулись.

— Какие женщины? — спросила старшая медсестра. — По нашим данным, вы были на челноке один.

Маркус закрыл глаза. Запах горелой плоти всё ещё был с ним.

Он понял, что никогда не избавится от него.

Глава 8. Колыбельная для умирающего реактора

Джеймс Кован проснулся от того, что его собственное тело перестало быть тихим. Обычно он не замечал, как работает сердце — ритмично, надёжно, фоном. Сейчас оно колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках тупой, пульсирующей болью. Не от страха — он ещё не знал, чего бояться. Просто организм почуял раньше, чем мозг.

— Джеймс, — голос диспетчера из динамика над койкой. — У нас проблема. Срочный сбор в реакторной.

Он сел. Ноги коснулись холодного металлического пола — станция «Европа-7» никогда не отапливалась выше пятнадцати градусов, экономили энергию. Натянул комбинезон, сунул ноги в тяжёлые ботинки на липучках. В коридоре уже бежали двое — техник Мигель Санчес и капитан Ирина Волкова. Ирина была русской, но говорила без акцента, и Джеймс всегда удивлялся, как она умудряется сохранять спокойствие в любой ситуации.

Сегодня её спокойствие дало трещину.

— Реактор, — сказала она, когда Джеймс поравнялся с ней. — Неуправляемый разгон. Автоматика сдохла. Мы теряем контроль.

— Как быстро? — спросил он.

— Если ничего не делать — через четыре часа расплавление активной зоны. Затем взрыв. Станцию срежет вместе с ледяным щитом.

Четыре часа. Джеймс посмотрел на часы на стене — 04:17 утра по местному. Ещё темно, хотя на Европе всегда темно под двухкилометровым льдом.

Они вбежали в реакторный зал. Запах озона и горячего металла ударил в нос. Панели управления мигали красным, на главном экране график температуры топливных стержней полз вверх почти вертикально.

— Что с системой охлаждения? — спросил Джеймс, подбегая к пульту.

— Забилась, — ответил Мигель. — Тот самый клапан, который мы меняли месяц назад. Китайская дешёвка. Встал насмерть.

— Ручное открытие?

— Не реагирует. Привод сгорел. Нужно лезть в активную зону и менять клапан вручную.

— В активную зону? — Джеймс повернулся к нему. — Ты понимаешь, что уровень радиации там сейчас?

— Понимаю, — Мигель опустил глаза. — Смертельная доза за семь минут. Клапан меняется за десять, если работать быстро. Итого — смертельная доза с гарантией.

— Нам нужен кто-то, кто умеет обращаться с активной зоной, — сказала Ирина. — Джеймс, ты единственный, у кого есть допуск и опыт.

— Ты предлагаешь мне умереть?

— Я предлагаю тебе сделать работу, которую никто больше не сделает. Если ты откажешься, через четыре часа умрём все. Ты, я, Мигель, остальные четырнадцать человек на станции. Вместе.

Джеймс смотрел на экран. Температура поднялась ещё на два градуса за время разговора.

— Сколько времени у меня будет после замены клапана? — спросил он.

— Ты получишь около трёх грей облучения. Может быть, четыре. С такими дозами… — Ирина запнулась. — Синдром острой лучевой болезни. Первые симптомы через несколько часов. Смерть через две-три недели. Или раньше.

— Или раньше, — повторил Джеймс. — Ты обещаешь мне три недели ада, а потом смерть. Спасибо.

— Я не обещаю. Я говорю статистику.

— Статистика — дерьмо.

Он подошёл к шкафу, где висели свинцовые фартуки. Тяжёлые, неудобные, но без них в активной зоне нечего делать и минуты. Надел, затянул ремни. Поверх — защитный костюм, герметичный, с индивидуальным дыхательным аппаратом. Проверил дозиметр — маленький щелчок, фон в зале уже превышал норму в десять раз.

— Когда я войду, — сказал он, не оборачиваясь, — закройте за мной дверь. Не открывайте, пока я не постучу. Если я не постучу в течение двадцати минут — значит, не постучу никогда.

— Джеймс… — начала Ирина.

— Не надо. Я не герой. Я просто не хочу умирать от взрыва. Это глупая смерть. Радиация — тоже глупая, но хотя бы не разрывает на куски.

Он взял фонарик, набор инструментов в свинцовом кейсе и направился к двери в активную зону. Тяжёлая, с тремя замками, с предупреждающей жёлтой полосой. Джеймс оглянулся на Мигеля и Ирину — они стояли у пульта, бледные, и смотрели на него, как на приговорённого.

— Если я не вернусь, — сказал он. — Скажите моей матери… скажите, что я починил реактор.