RemVoVo – Глубина - смерть в космосе. Антология (страница 17)

— Скажем, — ответила Ирина.

Джеймс отпер дверь и шагнул внутрь.

Жар ударил сразу, даже через термокостюм. Активная зона находилась в герметичной камере, и воздух здесь был раскалённым, сухим, пахло металлом и страхом. Дозиметр затрещал, как бешеный — стрелка ушла в красную зону.

Джеймс не стал смотреть на цифры. Бесполезно.

Клапан, который заклинило, располагался сбоку от активной зоны, метрах в двух от топливных стержней. Они тускло светились в темноте — черенковское излучение, голубоватое, красивое. Очень красивое. И смертельное.

Он подошёл, опустился на колени, открыл кейс с инструментами. Руки не дрожали — странно, но они не дрожали. Будто тело приняло решение само, и теперь просто исполняло, не спрашивая разрешения.

Клапан был маленький, сантиметров десять в диаметре, с шестью болтами. Три открутились нормально, четвёртый — с хрустом, пятый — со скрежетом, шестой — не поддавался. Джеймс снял перчатку — в костюме было душно, пальцы скользили. Голой рукой взял гаечный ключ, нажал. Болт поддался, но вместе с ним сломался край резьбы — теперь он висел на сопле, не выкручивался до конца.

— Чёрт, — выдохнул Джеймс. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Он попробовал пассатижи. Не лезли. Попробовал отжать монтировкой — клапан качнулся, но болт не отпустил.

Дозиметр за спиной трещал всё быстрее. Джеймс не знал, сколько прошло времени — семь минут, десять, все двадцать. Он потерял счёт.

— Режь его, — сказал он себе. — Режь к чёрту.

Он достал ручной гидравлический резак — маленький, но мощный. Приставил к болту. Нажал.

Гидравлика зашипела, болт лопнул пополам. Клапан упал в руку. Джеймс вытащил его, бросил на пол. Из отверстия потекла вода — система охлаждения ещё жила, но без клапана она захлебнулась бы.

Новый клапан лежал в кейсе. Джеймс взял его, приставил к отверстию, затянул новыми болтами — те, что были в комплекте, с запасом. Работал быстро, но аккуратно, потому что ошибка в таком деле — это смерть не только для него, но и для всех на станции.

Последний болт вошёл с мягким щелчком. Джеймс затянул его на два оборота, проверил — держит. Клапан стоял ровно.

— Готово, — сказал он в пустоту. — Я сделал это.

Он поднялся. Ноги вдруг стали ватными, в голове зашумело. Дозиметр показывал что-то запредельное — цифры прыгали, не желая успокаиваться. Джеймс не стал смотреть. Он собрал инструменты, застегнул кейс и пошёл к двери.

Постучал. Три раза.

Дверь открылась почти сразу. Ирина и Мигель стояли снаружи, оба бледные, как призраки.

— Клапан заменён, — сказал Джеймс, переступая порог. — Охлаждение восстановлено.

— Ты был внутри тринадцать минут, — сказала Ирина. — Тринадцать минут в активной зоне. Доза…

— Знаю, — перебил он. — Не говори.

Он снял защитный костюм, свинцовый фартук. Под ними комбинезон был мокрым от пота. Джеймс посмотрел на свои руки — кожа была обычного цвета, никаких покраснений, ничего. Но внутри уже началось.

— Иди в лазарет, — сказала Ирина. — Медсестра проверит тебя.

— Незачем, — ответил Джеймс. — Лучевую болезнь не лечат. Только наблюдают.

— Всё равно иди.

Он пошёл. По коридору, мимо кают, мимо столовой, где уже завтракали двое техников — они подняли головы, посмотрели на него, но ничего не сказали. Весть о том, что он сделал, уже разлетелась. Они смотрели на него как на покойника.

В лазарете медсестра, молодая женщина по имени Клара, взяла у него кровь, замерила давление, заставила выпить йодистый калий и активированный уголь — бессмысленная, но обязательная процедура.

— Дозиметры показывают 3,8 грея, — сказала она, глядя на экран. — Это очень много, Джеймс. Очень.

— Я знаю. Сколько у меня времени?

— Первые симптомы — тошнота, рвота, диарея — начнутся через два-три часа. Потом наступит скрытый период. Будешь чувствовать себя почти нормально. День, может быть, два. Потом…

— Потом выпадение волос, внутренние кровотечения, отёк мозга, смерть.

— Не обязательно в таком порядке, — тихо сказала Клара. — Но в целом — да.

Джеймс кивнул. Он лёг на кушетку, закрыл глаза.

— Клара, — сказал он. — Ты когда-нибудь видела, как умирают от лучевой болезни?

— Видела. Один раз. На Земле, в онкологии.

— И как? Больно?

— Сначала нет. Потом очень.

— Спасибо за честность.

— Ты не должен был этого делать, — сказала Клара. — Мы могли эвакуироваться. У нас есть челноки.

— Челноки не запустятся за четыре часа. Пока мы их подготовим, пока загрузим припасы… Расплавление случится раньше. А если бы и успели, то реактор взорвал бы станцию вместе с челноками. У нас нет выбора.

— Выбор всегда есть.

— Нет, — сказал Джеймс, не открывая глаз. — Не всегда.

Он пролежал в лазарете три часа. Тошнота пришла ровно в 07:30 — резкая, выворачивающая, как при морской болезни, но в десять раз сильнее. Его рвало желчью, потом просто воздухом. Клара ввела противорвотное, но оно не помогло.

К обеду тошнота утихла. Джеймсу стало легче — настолько, что он смог встать, дойти до столовой и выпить чашку бульона. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме одного — лечь и не двигаться.

Но он не мог лечь. Потому что у него было три дня. Три дня, чтобы сделать то, что он откладывал годами.

— Где у нас связь с Землёй? — спросил он Ирину.

— В центре управления. Антенна работает. Хочешь позвонить домой?

— Хочу.

Он пошёл в центр. Сел перед экраном, набрал код. Гудки — долгие, с задержкой — сигнал шёл от Европы до Земли почти час. Джеймс ждал. Потом на экране появилось лицо его матери.

— Джеймс? — она сощурилась, приглядываясь. — Ты выглядишь… бледным.

— Мам, — сказал он. — У меня всё хорошо. Просто переутомился.

— Ты мне врёшь. Я всегда знаю, когда ты врёшь.

— Немного вру. Но в основном — всё хорошо. Я хотел сказать… я люблю тебя.

— Ты всегда это говоришь. Что случилось?

— Ничего, мам. Просто вспомнил.

Она смотрела на него долго, с тревогой, которая не проходила даже сквозь помехи и задержку. Джеймс улыбнулся — насколько мог.

— Я позвоню завтра, — сказал он. — И послезавтра. И послепослезавтра.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он отключился. Знал, что завтра у него уже не будет сил разговаривать. И послезавтра — тем более. Но мать не должна знать. Пусть думает, что он просто занят.

Второй звонок был дочери. Не его — брата. Племяннице, которую он любил как собственную. Девочке было двенадцать, она играла на виолончели и мечтала стать астрофизиком.

— Дядя Джеймс! — её лицо засветилось радостью. — Ты обещал прислать мне камень с Европы!

— Обязательно пришлю, — сказал он. — Как только найду подходящий.

— А ты скоро вернёшься?