RemVoVo – Глубина - смерть в космосе. Антология (страница 18)

— Скоро, — ответил он. — Очень скоро.

Он не знал, что сказать ей ещё. Что он умирает? Что его костный мозг уже начал превращаться в жидкость? Что через три дня он не сможет держать виолончель в руках, потому что пальцы будут покрыты язвами?

Ничего этого он не сказал. Он улыбался, шутил про ледяных червей и космическую радиацию, и девочка смеялась, и это был лучший звук, который он слышал за последние годы.

На следующий день у Джеймса выпали волосы. Не все — клочьями, по утрам на подушке. Он собрал их, выбросил в мусорный контейнер, надел шапку. Кожа стала сухой, начала шелушиться. На губах появились трещины, которые не заживали.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал Мигель, встретив его в коридоре.

— Я чувствую себя соответственно, — ответил Джеймс.

Он пошёл в реакторный зал — проверить клапан, который менял. Клапан работал исправно. Охлаждение восстановлено, температура активной зоны падала. Станция была спасена. Цена — его жизнь.

Джеймс стоял перед дверью, за которой вчера принимал смертельную дозу, и думал. Ни о чём высоком. О том, что не успел посадить подсолнухи. О том, что не научился играть на гитаре. О том, что так и не сказал матери правду.

— Джеймс, — голос Ирины за спиной. — Иди в лазарет. Клара хочет взять ещё анализы.

— Зачем? Результат известен.

— Она хочет знать, насколько быстро прогрессирует болезнь. Это важно для отчёта.

— Для отчёта, — усмехнулся Джеймс. — Конечно. Всё для отчёта.

Он пошёл в лазарет. Клара взяла кровь — игла вошла легко, но из прокола долго сочилась жидкость, не сворачиваясь. Тромбоциты упали почти до нуля.

— Джеймс, — сказала Клара. — У тебя внутреннее кровотечение. Я вижу по анализам.

— Я чувствую. В животе что-то… тепло. Не больно, но тепло. Как будто кто-то греет руки внутри.

— Это кровь. Она скапливается в брюшной полости.

— Сколько мне осталось?

— Если не начнётся отёк мозга — дня два. Может быть, три.

— А если начнётся?

— Часы.

Джеймс кивнул. Он лёг на кушетку, уставился в потолок. На потолке была трещина — тонкая, изогнутая, похожая на молнию. Он смотрел на неё и считал секунды. Не для того, чтобы следить за временем. А чтобы не думать о боли.

Боль пришла на вторые сутки. Не острая — ноющая, тянущая, разлитая по всему телу, как будто его залили свинцом. Клара вводила морфин, но он почти не действовал — поражённые рецепторы не воспринимали обезболивающее.

— Дай что-нибудь посильнее, — попросил Джеймс.

— Нечего давать. Всё, что у нас есть, ты уже получил.

— Тогда просто сиди рядом.

Клара села на стул у кушетки. Взяла его за руку — осторожно, потому что кожа слезала лоскутами.

— Ты был храбрым, — сказала она.

— Неправда, — ответил Джеймс. — Я просто не хотел взрываться. Это не храбрость. Это эгоизм.

— Эгоизм — это когда думаешь только о себе. А ты спас всех.

— Я спас себя от взрыва. А заодно и всех остальных. Какая разница?

Клара не ответила. Она держала его руку и смотрела, как его лицо становится серым, восковым, как у статуи.

На третьи сутки Джеймс перестал есть. Перестал пить. Перестал говорить — горло распухло, язык не слушался. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, на трещину. Иногда его губы шевелились, но звука не было.

Ирина заходила каждые несколько часов. Стояла в дверях, смотрела, потом уходила. Мигель принёс его любимый кофе — Джеймс не смог глотнуть. Кофе остыл, потом высох. Никто не убрал кружку.

На четвёртые сутки, в три часа ночи, Клара, которая дежурила у его постели, заметила, что он перестал дышать. Не хрипел, не задыхался — просто сделал выдох, а следующий вдох не пришёл.

— Джеймс, — позвала она. — Джеймс, ты меня слышишь?

Ничего.

Она проверила пульс — нитевидный, редкий, через десять секунд исчез совсем. Зрачки расширены, не реагируют на свет. Он ушёл. Тихо, без крика, без агонии.

Клара закрыла ему глаза, натянула простыню до подбородка и вышла в коридор. Ирина стояла у стены, опершись плечом о косяк.

— Умер? — спросила она.

— Умер.

— Жаль. Он был хорошим техником.

— Он был хорошим человеком, — поправила Клара. — Техников много. Таких, как он — нет.

Тело Джеймса Кована отправили на Землю в специальном контейнере — герметичном, изолированном, с маркировкой «Биологическая опасность». Похороны состоялись через три недели в маленьком городке в Огайо, где он родился.

На похороны пришла его мать. Она сидела в первом ряду, прямая, с каменным лицом, и не плакала. Только когда гроб опустили в землю, она встала, подошла к краю могилы и бросила горсть земли.

— Ты врал мне, Джеймс, — сказала она. — Ты сказал, что позвонишь на следующий день. Ты не позвонил. Ни на следующий, ни через день. Ты врал.

Она замолчала, повернулась и ушла, не оборачиваясь.

Племянница Джеймса играла на виолончели на поминальном ужине. Бах, сюита для виолончели соло. Тяжёлую, печальную музыку, которую он любил. Она играла и плакала, но не сбивалась.

После похорон ей прислали посылку с Европы. Внутри был камень — маленький, серый, ничем не примечательный. И записка, написанная дрожащей рукой, с пропущенными буквами и кляксами:

«Лили, я обещал тебе камень. Держи. И играй. Играй всегда. Дядя Джеймс».

Лили хранила камень на своём письменном столе, рядом с портретом дедушки. Иногда она брала его в руку и чувствовала тепло — то самое, о котором говорил дядя. Кровь внутри.

Тепло, которое не проходит.

Глава 9. Чужие сны

Доктор Сара Лоусон проснулась от того, что кто-то плакал. Не рядом — в соседней каюте, через стенку. Плач был тихим, сдавленным, как у человека, который привык не показывать слабость, но больше не мог держаться.

Она села. Часы показывали 02:17. В коридоре горело дежурное освещение — тусклое, оранжевое. Сара накинула халат, вышла.

Плач доносился из каюты номер четыре. Там жил пилот, Майкл Коул. Тридцатипятилетний мужчина, бывший военный, весёлый, никогда не жаловался. Сара тихо постучала.

— Майкл? Ты в порядке?

Плач стих. Тишина. Потом дверь открылась — Майкл стоял на пороге, бледный, с красными глазами, но сухой. Никаких следов слёз.

— Извините, доктор, — сказал он. — Кошмар приснился. Не хотел никого будить.

— Ты плакал, Майкл.

— Не помню. Наверное, показалось.

Он говорил ровно, но Сара видела, как дрожат его руки. Видела тень чего-то, что он не хотел показывать.

— Расскажи, что тебе снилось, — мягко сказала она.

— Не нужно, доктор. Я в порядке.

— Я психолог. Мне нужно.

Майкл помолчал. Потом сказал, глядя в пол: