Регина Сервус – Возвращение домой (страница 3)

Она чуть не задохнулась и закрыла лицо руками.

Мама опустилась рядом, обняла ее за плечи, та сначала дернулась, но потом позволила маме уложить себя ей на колени, прижалась к ней.

– Мне было очень плохо, – пожаловалась она.

– Знаю, – вздохнула мама. – Я приглядывала за тобой и пыталась тебе помогать… Но ты такая непослушная! – притворно рассердилась она.

– Если бы я знала, что это ты, – вздохнула Изабелла, – я бы только тебя и слушала.

– Зато ты научилась мыслить самостоятельно и самостоятельно принимать решения, – улыбнулась мама. – Ты стала взрослой… Может полетаем? – неожиданно предложила она.

– Т-т-то есть, как это "полетаем"? – от удивления Изабелла начала заикаться. Она выпрямилась и круглыми, огромными, словно мельничные жернова, глазами смотрела на свою маму.

– А вот так! – весело воскликнула та. Она ловко вскочила с места и, разбежавшись, лихо кинулась вниз.

– Мама! – что было сил закричала Изабелла и бросилась к обрыву.

Огромный красный дракон, набирая высоту, чуть не задел ее своим длинным чешуйчатым хвостом. Он поднялся высоко в воздух, сделал круг над ее головой и плавно опустился неподалеку. Девушка во все глаза смотрела на него, но все же упустила тот момент, когда он внезапно вновь стал ее мамой.

– Эт-т-то что? Эт-т-то… как?! – растерянно хлопая глазами и продолжая заикаться, еле слышно пролепетала Изабелла.

– Я – дракон, детка, – просто сказала мама. – Как и ты…

– Я?! – Изабелла чуть не задохнулась от изумления.

– Вспомни, ты рассказывала мне о своих снах. Во сне ты летала…

– Все дети летают во сне, говорят, что они так растут, – буркнула Изабелла.

Мама рассмеялась:

– Сны снам рознь, как и полеты. Сны о твоих полетах были мне хорошо знакомы! Ну же, детка! – она протянула ей руку.

Изабелла неуверенно сделала один шаг, второй, затем решившись, подбежала к маме и схватила ее за руку. Они вместе разбежались и…

Она даже не поняла, что произошло, но вот уже могучие ярко желтые крылья несли ее ввысь к такому же яркому желтому солнечному диску. Она с недоумением некоторое время разглядывала свои огромные когтистые лапы и даже попыталась взглянуть на свой длинный хвост. но тут же словно волчок заветрелась в воздухе и едва не вошла в штопор.

"Осторожно! – услышала она в своей голове голос мамы. – Хвост нужен для балансировки полета. На земле у тебя будет масса времени разглядеть себя во всей красе".

Они летели над заснеженными пиками гор, где в подобных медвежьим берлогах жили удивительные создания – Йети. Они умели по своему желанию в любом месте пересекать грань миров, что породило множество споров и раздоров в мире, который Иза долгое время считала своим. Они пролетали над скалистыми горами – местом обиталища злобных троллей, над горными шахтами, в которых трудились неутомимые гномы, над лесами, населенными прекрасными эльфами, шкодливыми пикси и заботливыми зелеными дамами. Тритоны и русалки махали им из морских глубин, а озерные девы – Гуарагед Аннон – танцевали на озерной глади, как на паркете, посылая им вслед воздушные поцелуи. Этот мир был необычен и прекрасен. Чувство полета было упоительным. И, хотя Иза понимала, что не все может быть так гладко и прекрасно в этом новом мире, как казалось ей с высоты, что всегда, в любом чистом потоке могут обнаружиться острые подводные камни, этот мир все больше и больше нравился ей, становился все ближе и ближе. Ей казалось, что она вспоминает места, над которыми пролетала – генетическая память, как сказала мама. Она все больше и больше чувствовала себя дома, как будто вернулась из далекого путешествия или очнулась от долгой комы.

***

– Это дочь профессора Драгунского! Скажите своему главврачу! Он, наверняка, знает его. Это дочь самого Драгунского…

Двое охранников вытолкали Павла за дверь, и он остался в зале ожидания приемного покоя, шокированный и растерянный. Дежурная приемного отделения подала ему стакан воды.

– Да что ты, сердечный, – довольно равнодушно проговорила она – за свои долгие годы работы в приемном покое она уже столько повидала. – Все будет хорошо. У нас очень хорошие, знающие доктора. И никакой профессор не нужен. Сядь, успокойся. А лучше иди домой. Позвонишь потом, все тебе скажут.

Павел отрицательно помотал головой и опустился в неудобное деревянное кресло. От его помощи тоже отказались. У них хватало своих врачей. Он не настаивал. Да и чем он мог им помочь? Это явно был не его случай – он врач-инфекционист. Собирался ехать в Африку, изучать экзотические болезни, лечить местное население… А вот теперь… Он поймал себя на мысли, что больше думает о том, что теперь поездка в Африку накрылась, а не о том, что случилось с Изабеллой.

"Неужели ты ее совсем не любишь? – в очередной раз спросил он себя. – Неужели она для тебя лишь шанс подняться по карьерной лестнице?"

Ему стало стыдно. Он оперся локтями в колени и закрыл лицо руками. Он никогда не был таким. Что с ним стало? С тех пор как его кумир, профессор Эммануил Леонидович Драгунский, сказал ему, что он не сможет быть хорошим врачом, если не научиться принимать ответственные решения, не научиться рисковать… И, хотя он признался, что все равно уважает его, как старательного студента и интерна, Павел чувствовал себя мальчишкой, которому дали леденец, вместо того, чтобы взять с собой в поход. Он не мог думать ни о чем другом кроме того, как доказать, что он не только может быть хорошим врачом, что он и есть хороший врач. Однако, когда в клинике объявили конкурс на поездку в Африку, он не подал заявление. Внезапно он засомневался в собственных силах. "А вдруг что-то пойдет не так?, – подумал он. – Вдруг там, в Африке, он не сможет доказать всем, чего он стоит?" Но оказалось Эммануил Леонидович сам предоставил необходимые справки, собрал его статьи и исследования. Затем было объявлено, что в дипмиссию возьмут только женатых специалистов, и вновь профессор пришел на помощь любимому студенту. Он предложил ему познакомиться с его дочерью. Вот тут Павел струсил по-настоящему. В голове заметались всякие абсурдные мысли вплоть до того, что у профессора уродливая дочь, и он специально привечал Павла, чтобы сбагрить ее замуж. С трясущимися ногами шел он на первую встречу с нею, но ничего не смог придумать, чтобы этого избежать.

***

Двери лифта разъехались. Где-то вдалеке, за закрытой дверью одной из квартир звучало фортепьяно. Павел почувствовал, что очарован нежными манящими звуками неизвестной мелодии. Он вспомнил, что когда-то слышал ее… Но когда?.. Не совсем понимая, что он делает, как под гипнозом, он пошел на эти звуки, желая понять, откуда эта прекрасная музыка. Мелодия становилась все громче, и тут он с удивлением сообразил, что звуки доносятся из-за той самой двери, которую, достав ключи, отпирает профессор. Тот с заговорщицким видом подмигнул Павлу и приложил палец к губам. Оба буквально на цыпочках вошли внутрь и остановились на пороге просторной гостиной. В глубине ее за роялем сидела девушка. Несколько секунд она продолжала играть, и Павел, завороженный музыкой, а еще больше прекрасным, чувственным исполнением не замечал ничего вокруг, а лишь слушал, слушал, слушал…

Внезапно мелодия оборвалась, и девушка резко обернулась к ним. Волна черных густых волос взметнулась вверх и растеклась по хрупким покатым плечам. Два ярко зеленых глаза сердито прищурились, тонкие черные брови нахмурились, но где-то в самой глубине этих бездонных глаз Павел разглядел притаившиеся озорные искорки, готовые вот-вот взорваться салютом веселья.

– Разве вы не знаете, что подкрадываться и подслушивать нехорошо? – спросила девушка строгим голосом, но видно было, что она покусывает свою пухлую нижнюю губку не от злости, а из боязни рассмеяться.

– Как дела у моей Агрерих Марты Археич? – смущенно проговорил профессор.

– Не называй меня так… – вставая из-за инструмента, сказала девушка, и Павел разочарованно отметил, как погасли огоньки в глубине ее изумрудных глаз, и даже немного рассердился на профессора за то, что тот обидел ее.

– Она – великая пианистка, а я… так…

Профессор рассказывал, что его жена была преподавателем музыки, а их дочь подавала большие надежды. В десять лет она уже играла с большим симфоническим оркестром московской консерватории, но после смерти матери категорически отказалась от карьеры пианистки.

Павлу показалось, что вместо огоньков в глубине глаз девушки заблестели слезы, пытаясь справиться с неожиданно захлестнувшими ее эмоциями, дочь профессора вновь притворно нахмурилась.

– Ты привел гостя и держишь его на пороге. Что он о нас подумает? – снова, будто бы сердито, проговорила она.

Эммануил Леонидович то ли и вправду смутился, то ли решил подыграть дочери.

– Да-да-да, – скороговоркой пробормотал он. – Вот, милая, познакомься… – и он толкнул Павла вперед. – Будущее светило отечественной медицины. Мой лучший студент.

Павел, не ожидавший такой подлой выходки от своего профессора, вылетел на середину комнаты и оказался совсем рядом с девушкой. Она была стройной и хрупкой, поэтому издалека показалась ему высокой, но сейчас обнаружилось, что ее лоб находится на уровне его подбородка. Девушка подняла глаза, и в их отражении будущий светила отечественной медицины увидел свое ошарашенное лицо с растрепанными волосами и совершенно безумными глазами. Она улыбнулась, и он понял, что готов провалиться на следующий этаж и лететь еще ниже и ниже, пока не застрянет где-то между подвалом этой сталинской шестиэтажки и адом.