Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 9)

Он рванулся из-за угла — прямо в гущу восьми или дюжины крошечных котов, собравшихся вокруг ниши в стене. Шипя и плюясь, они взлетели вертикально, затем упали на палубу, после чего, жалобно мяукая, все, кроме двух, сбежали. Оставшаяся же несчастная парочка — жёлтый и тощий чёрно-белый — оказалась в ловушке, зажатая в нише массивной тушей Густава-Адольфа.

Он с удивлением оглядел их.

— Ха! — недовольно прорычал он. — Шпана м’лолетняя! Детки себя кр’тыми вообразили! Ах вы маменькины сынки! — Он оскалил свои дюймовые клыки. — Х’тите подрацца?

Ни один из «маменькиных сынков» не соблазнился этим предложением.

— Мяу-мяу-мяу-мяу! — затараторил жёлтый. — Н-н-не смей меня трогать. Просто н-не смей!

Густав-Адольф бросился в атаку. Пара быстрых ударов по морде отправила жёлтого кота кувырком. Когти, похожие на грабли, вытащили чёрно-белого из ниши, подбросили его на фут в воздух и с грохотом уронили. Визжа, оба скрылись в коридоре.

Он объявил им вдогонку дисциплинарное взыскание, отряхнулся и обследовал нишу. В ней стояла мелкая тарелка, наполненная жидкой креветочной кашей, которую, по-видимому, лакали «маменькины сынки». Он наморщил нос, посчитав это неподходящей диетой для полнокровного кота-самца, и огляделся.

Перед собой он увидел выступающий из стены рычаг. Чутьё подсказало ему, что это имеет какое-то отношение к его собственному виду, поэтому он в качестве эксперимента нажал на него лапой. Тут же выдвинулся большой лоток, полный хорошего чистого песка; и Густав-Адольф, вспомнив о забытых делах, благодарно залез в него. Через некоторое время, наполнив свою ямку и выкинув половину песка на пол, он снова выбрался. «Что ещё они придумают?» — восхищённо подумал он.

Ответом на мысль было урчание. Он обернулся. К нему приближалась самая большая кошка, которую он когда-либо видел, несущая пухлую мёртвую мышь с видом крайнего высокомерия. Она была черепахового окраса, а Густав-Адольф всегда испытывал особую слабость к черепаховым; он оглядел её так же, как его хозяин оглядел бы длинноногую хористку. К тому же вид мыши пробудил его аппетит. Ухмыляясь, он подошёл к ней боком.

— Эй, детка! — проурчал он, — Дашь кусочек, м? Давай, мож, поближе сойдёмся.

Кошка-дама, чьё имя на бетельгусском означало Лапочка, была любимицей капитана и главной заводилой везде, куда бы ни пошла. Она быстро взглянула на него, решила, что этот парень определённо нуждается в том, чтобы с него сбили спесь, осторожно положила мышь на палубу и нанесла удар.

Густав-Адольф был застигнут врасплох. Он пошатнулся, в ушах зазвенело; а Лапочка, которой никогда не требовалось больше одного удара, чтобы покончить с любым котом, спокойно потянулась за своей мышью.

Это была стратегическая ошибка. Густав-Адольф собрал все свои силы.

— Хочешь подраться, значит! — взревел он. — Ладно!

В тот же миг они с Лапочкой устроили традиционную кошачью драку, покатившись колесом, в ходе которой во все стороны полетели шерсть, когти, зубы и пронзительные вопли. Для неё это был новый опыт. Какой бы крепкой она ни была, Лапочка не родилась на борту норвежского торгового судна и не обучалась боевым искусствам у береговых котов Глазго и Марселя, а также у портовых крыс Порт-Саида.

Через несколько мгновений Густав-Адольф уложил её, потрёпанную, лишившуюся нескольких клочков шкуры и с порванным ухом.

— Скажи: «Дядя!» — прорычал он набитой шерстью пастью, и переставил свои задние лапы с выпущенными когтями ей на живот.

— Дя-дя, — эхом откликнулась возмущённая Лапочка.

Глядя на неё, он ослабил хватку и положил собственническую лапу на её мышь.

— Без обид, детка, — галантно сказал ей Густав-Адольф.

Он прикончил мышь, а Лапочка молча смотрела, пока не исчез последний лакомый кусочек. Постепенно в ней пробудилась глубокая родовая память; странно нежное выражение наполнило её жёлтые глаза. Пока он умывался после обеда, она начала мурлыкать; и когда Густав-Адольф встал и потянулся, она промурлыкала:

— Ой, какой ты большой и сильный! Я думаю, ты потрясающий!

— Ещё бы, — самодовольно сказал Густав-Адольф. — Вот поч’му я могу накидать хошь кому одной левой. — Он отвернулся. — Веди себя хорошо, — крикнул он, удаляясь гордым шагом, — и может быть, я к тебе всё ж таки подкачу.

Остаток его дня прошёл столь же успешно, как и начало. Он напал на несколько групп крошечных котов и разогнал их, встретил и победил ещё трёх самок, почти таких же больших, как Лапочка, и поймал ещё двух мышей, которых тут же сожрал. Чувствуя сытость и комфорт, он направился обратно в покои капитана.

В прихожей Папа Шиммельхорн не сдвинулся с места, сидя на краю составленных рядом коек. На табурете перед ним стояла миска с той самой кашей, от которой Густав-Адольф так презрительно отказался, и он смотрел на неё с тупой тошнотой, хотя Туптуп в другом конце комнаты жадно глотал свою порцию.

Сердце Густава-Адольфа сжалось. Запрыгнув на колени к своему хозяину, он хрипло сказал:

— Послушай, дружище, в этом месте полно мышей. Славных, толстеньких! Хочешь, я поймаю тебе одну?

Но Папа Шиммельхорн, услышавший лишь несколько мяуканий, не принял его предложения. Он продолжал смотреть на кашу, и вскоре одинокая слеза упала в неё с жалким креветочным всплеском.

Хотя эти события должны были иметь далеко идущие и глубокие последствия, в то время они казались важными только Густаву-Адольфу и тому кошачьему микрокосму, в котором он оказался. Папа Шиммельхорн не воспользовался его примером — он и бетельгусские женщины продолжали смотреть друг на друга со страхом и отвращением. Его диета улучшилась, но только потому, что мать-императрица, сжалившись над его несчастьем, иногда посылала ему объедки и остатки от сытных мясных блюд, которые украшали её стол. А его скука иногда скрашивалась разговорами, но только потому, что Туптуп, наконец осознав невозможность побега, принялся обучать его простому диалекту, на котором говорили бетельгусские мужчины.

Взгляды Туптупа сильно отличалась от взглядов его соседа по комнате. Даже после того, как он поборол свой первоначальный страх до такой степени, что смог удержать в себе обед, их общение не обходилось без напряжённых моментов, и один из них произошёл, когда корабль находился в пути чуть больше трёх недель.

В течение нескольких часов Туптуп был не в духе. Он потратил несколько минут на обучение Папы Шиммельхорна игре под названием йуф, бетельгусской версии крестиков-ноликов, и Папа Шиммельхорн, совершенно рассеянно, обыграл его полсотни раз подряд. Затем, в дополнение к этому оскорблению, он стал приставать к нему с глупыми вопросами о корабле и о том, как он работает. Туптуп раздражённо сказал ему, что, ради всего святого, это ифк тянут его туда-сюда, как всем известно; и нет, это не машины, потому что они растут в горшках и всё время вроде как дрожат; и вообще ему не хочется говорить о таких скучных старых вещах, в то время как он раздумывал о своём восхитительном платье, и как ужасный второй муж этого нового командира позеленеет от зависти, увидев его.

Папа Шиммельхорн уже ни в коей мере не был таким храбрым, как прежде. Его щёки осунулись, в глазах застыло унылое и дезориентированное выражение. Тем не менее он не мог оставить такие замечания без ответа.

— Йуноша, — сказал он, глядя на Туптупа с новым выражением ужаса на лице, — что эти ди большие бабы-громилы сделали с тобой? Фы не мушшины; фы просто маленькие черфячки.

Туптуп отшатнулся в шоке.

— Ах! — воскликнул он. — Какие ужасные вещи вы говорите. Я никогда, никогда больше не буду с вами разговаривать!

И в течение долгого времени он сидел, теребя кончики волос своей стрижки под горшочек, изящно ковыряя в носу и пытаясь придумать что-то, чтобы поставить это… это противоестественное существо на надлежащее место.

Наконец ему пришла в голову некая идея, и он обдумал её с едва сдерживаемым торжествующим хихиканьем. Прихорашиваясь, он снова посмотрел на Папу Шиммельхорна.

— Я из магазина мадам Ипилу, — фыркнул он. — Полагаю, вы откуда-то из тех дешёвых универмагов, где продают всякую всячину?

Папа Шиммельхорн болезненно нахмурился.

— Что ты имеешь ф фиду? — спросил он. — Йа никогда не работал ф универмаге. И что это за мадам Как-дер-её-там? Она из фесёлого дома, полного непослушных дефочек?

— Мадам Ипилу, — сообщил ему Туптуп с усмешкой превосходства, — это просто наш самый дорогой и эксклюзивный магазин мужей, вот и всё. И я стоил дороже, чем любой другой, которого они когда-либо продавали, за исключением нескольких для таких людей, как мать-президент. Милая мадам Ипилу сама мне это сказала. — Он увидел, что Папа Шиммельхорн смотрит на него, открыв рот. — Она такая умная торговец и такая изысканная. Но, полагаю, вам этого никогда не понять, поскольку вы не настоящий, истинный муж, а просто бедное старьё с распродажи, годное лишь для переноски кошек.

Папа Шиммельхорн проигнорировал комплимент.

— Ты — ты хочешь сказать, — ахнул он, — что эти бетель-гуси продают мушчин, как… как маленьких пуделей?

— Вот! — жеманно сказал Туптуп. — Я знал, что вы не поймёте. Нас отнюдь не продают, как пуделей — уже нет. По-настоящему шикарный магазин мужей, такой как у мадам Ипилу, обслуживает весьма благородную публику. Мы приходим туда, когда нам исполняется четыре года, и живём в милых маленьких комнатах с проволочной сеткой в глубине дома, конечно, за исключением тех случаев, когда нас всех связывают вместе для прогулок или чтобы отвести в школу. Понимаете... — он немного покраснел, — они должны иметь гарантию, что ни один из нас никогда не был, ну... обласкан. Вы просто не представляете, как это мило. Магазин мужей высокого класса — это настоящий дом вдали от дома. Об этом есть очень милая песенка.