Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 11)

Однако здесь, на корабле, уныло продолжал он, ему приходится сидеть без дела. Всё, что он мог делать, это сидеть с Густавом-Адольфом, слушать Туптупа и играть в скучную игру йуф.

— Гофорю тебе, Мама... — воскликнул он.

— Разгофарифая со мной, ты долшен назыфать меня «фаше феличество»!

— Мама, фаше феличество, я гофорю тебе, што не могу жыть, ничего не делая! Фсё, чего я хочу, это маленькая работа, чтобы скоротать фремя — пусть даше такая, которую больше никто не хочет делать. — Его тон стал совершенно душераздирающим. — Иначе мой мозг размягчится. Скоро я стану как Туптуп, и даше хуше, чем Густаф-Адольф.

Глаза Мамы Шиммельхорн сузились. Она не думала, что может произойти нечто подобное. Тем не менее она не хотела рисковать деактивацией своего секретного оружия.

— Йа подумаю об этом, — ответила она властно. — Спрошу больших леди, есть ли у них есть работа, мошет быть, для уборщика. А теперь... — она указала на дверь, — фон отсюда!

Затем, когда её муж поспешил повиноваться, Мама резко приказала:

— Подошди!

Она сказала несколько слов на бетельгусском капитану, которая тронула свою чёлку цвета арахисового масла и поспешно удалилась, чтобы через несколько мгновений вернуться с мышонком с кошачьей мятой для Густава-Адольфа.

— Кошачья мята ф дер кармане пальто — это слишком, — заявила она. — Фсе кошки на корабле «Мяу, мяу, мяу» целыми ночами напролёт, так что я не могу спать! Лутше фозьми унд отдай это Густаву-Адольфу, мошет быть, он её съест.

Папа Шиммельхорн смиренно принял мышонка, спрятал в маленький карман своего платья и церемонно удалился. Он обнаружил, что Туптуп ждёт его с пикантными сплетнями об ужасном втором муже нового командира, и играл с ним в йуф до самого отбоя, снова позволяя ему выигрывать почти в каждой партии. Затем он удалился, чтобы беспокойно ворочаться и видеть ужасные сны о том, как его везут в корзине к ветеринару. Поскольку двери были закрыты, и Густав-Адольф ночевал на подушке рядом с матерью-императрицей, мышь с кошачьей мятой не привлекла внимания непрошеных гостей, но когда два боцмана грубо разбудили его рано утром, он всё ещё был сонным, с покрасневшими глазами, и потребовалось несколько мучительных мгновений, чтобы понять, что его сны не стали ужасной реальностью. Мать-императрица, как сообщили ему, в своей доброте поговорила с капитаном, и та, чтобы угодить ей, отдала приказ о назначение его на ежедневную уборку в ифк-отделении, куда они его сейчас проводят.

Боцманы ждали, пока он натянет платье. Они вручили ему швабру, ведро и метлу. Пока Туптуп щебетал, спрашивая его, что он сделал, чтобы заслужить такое наказание, у него хватило присутствия духа, чтобы скрыть свой восторг убедительными отчаянными стонами. Они повели его прочь; и пока он шёл по коридору, Густав-Адольф, привлечённый запахом кошачьей мяты, громко мяукнул и присоединился к нему.

Ифк-отделение помещалось в самом нижнем сегменте центральной части грейпфрута, а восемь самцов-ифк, которые тянули корабль, занимали восемь огромных железных горшков, установленных по кругу в центре и надёжно прикрученных к полу. Воздух был наполнен странным напряжением и вибрацией, и боцманы сразу дали понять, что им эта атмосфера не по душе. Они навалили ему приказов: он должен был вымыть палубу, оттереть горшки снаружи, прибрать за командой ифк-отделения, вести себя прилично и не путаться под ногами. Затем они поспешно вышли, захлопнув за собой дверь.

Папа Шиммельхорн даже не заметил своих новых компаньонов. Он стоял, таращась на дрожащих ифк. Они имели неопределённую грибовидную форму, по меньшей мере, двенадцати футов высоты, одновременно кристаллические, металлические и тревожно мясистые. От них исходила мощь, и его подсознание, опираясь на обширные познания в высшей физике, сразу поняло — хотя сам он, конечно, не понял, — что, стремясь к девочке-ифк, так соблазнительно расположенной перед ними, они производят глубокие изменения в самой структуре пространства-времени. Его подсознание не сказало ему, как им это удаётся, но сообщило, что ифк-поле не только делает возможным движение быстрее света, но и обеспечивает ощутимую гравитацию на борту, которая делает полёт комфортным.

Исполненный восхищения, он погладил одного из них.

— Ах, как чудесно! — сентиментально пробормотал он. — Любофф фсегда найдёт сфой путь!

И из-за его спины ему ответило тёплое контральто:

— Я Лали. Большинство людей полагают, что наши ифк ужасны, но я думаю, что они просто прекрасны, и Пукпук тоже так считает. Что ты им сказал?

Папа Шиммельхорн обернулся. Лали стояла, прислонившись к одному из железных горшков, лицом к нему. Она не была похожа на других бетельгусских женщин. Её рост был, конечно, богатырским, но волосы выглядели густыми и золотистыми, она была красиво округлой во всех нужных местах, и всё её тело было чистым и кремовым — повсюду. Вотан вполне мог бы счесть её милой кошечкой. Рядом с ней стоял рыжеволосый, курносый маленький мужчина на голову выше Туптупа и весьма мускулистый.

Но травмирующая память о бетельгусской женственности помешала Папе Шиммельхорну по-настоящему рассмотреть её.

— Что йа сказал? — механически повторил он. — Йа сказал, что любофф фсегда найдёт сфой путь. Это старая поговорка на моей планете.

Она восхищённо захлопала в ладоши.

— Я никогда не думала об этом с такой точки зрения! Мы с Пукпуком забеспокоились, когда боцманы сказали нам, что ты будешь здесь работать. Мы думали, ты можешь оказаться таким же грозным и суровым, как твоя мать-императрица, но теперь я знаю, что мы прекрасно поладим.

Папа Шиммельхорн, смущённо переминаясь, робко улыбнулся и сказал, что рад с ними познакомиться, что у него большой опыт работы уборшшиком, и что он будет дершать фсё в чистоте и порядке.

Они уставились на него — на его бороду, высокий рост, огромные руки — Лали с благоговением, а Пукпук с благоговением и завистью. Они попросили пощупать его мышцы. Они отметили размеры Густава-Адольфа и его предполагаемую свирепость. А Пукпук гордо продемонстрировал свой собственный бицепс, которым все должным образом восхитились.

К тому времени, когда Папа наполнил ведро и приступил к своим несложным обязанностям, он почувствовал, что в целом его успехи пока благоприятны. Впервые на борту корабля он ощутил, что находится не в обществе потенциальных врагов, и решил извлечь из этого максимум пользы.

Путешествие между звёздами, даже на умеренных сверхсветовых скоростях, которые обеспечивают бодрые и крепкие ифк, в лучшем случае является утомительным занятием, сродни плаванию в хорошую погоду в Индию вокруг мыса Доброй Надежды во времена парусных судов. Практически нечем заняться, кроме имитации работы (это одна из причин, по которой на корабле есть боцманы), и все действуют друг другу на нервы.

Папа Шиммельхорн, однако, оставался невосприимчивым к этому влиянию, поскольку его целеустремлённость в стремлении избежать возможного внимания ветеринара заставляла его выполнять свою работу с эффективностью, которая расположила к нему его коллег из ифк-отделения, и каждую свободную минуту он посвящал изучению всего, что мог узнать об ифк.

Этого «всего» было немного. На борту корабля никто по-настоящему не задумывался о том, как и почему работают ифк; всем было достаточно того, что они обеспечивали движущую силу. Их горшки были наполнены полупористым веществом, похожим на метеоритную почву, куда Лали и Пукпук ежедневно добавляли порцию разнообразных металлов и минералов вместе с небольшим количеством воды для обеспечения их диффузии, а это, в свою очередь, способствовало слабому росту бетельгусского бурьяна в каждом горшке. Самым странным было то, что ифк не оказывали прямого воздействия на корабль; вместо этого генерируемое ими поле, казалось, каким-то образом окутывало его и всё, что находилось внутри, создавая особую маленькую вселенную, где вся энергия была сконцентрирована на том, чтобы догнать ифк-самку — таковых было три — и управлять ими, к глубочайшему разочарованию Папы Шиммельхорна, можно было только с мостика. Он строил один план за другим, отбрасывая каждый как совершенно непрактичный, но не сдавался и постепенно начал замечать некоторые характеристики ифк, которые, даже не обладая очевидной практической ценностью для него, были интригующими.

Во-первых, они, казалось, осознавали его присутствие. Когда он прикасался к одному из них или опирался на него, тот начинал вибрировать более интенсивно. Кроме того, они заворожили Густава-Адольфа, который взглянул на них, обошёл все горшки, выгнул спину, утробно замурлыкал, потёрся об их мясистые поверхности и обильно опрыскал, чтобы сообщить миру, что отныне они принадлежат ему. На такое обращение они реагировали так же, как и на Папу Шиммельхорна, и Лали с Пукпуком заметили, что теперь сам воздух в отделении ифк будто искрится от возбуждения.

Густав-Адольф навещал их несколько раз в день, принося добытых им мышей, чтобы там съесть. Иногда он брал с собой на экскурсию Лапочку, и однажды расстроил Лали и Пукпука, публично и громко соблазнив её в горшке ифк. Кроме того, он проводил много времени в том же самом горшке, играя со своей мышкой с кошачьей мятой, катаясь по ней, и в конце концов завершил всё её уничтожением.