Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 13)

При этих словах мать-императрица фыркнула, но перебивать не стала.

Капитан сделала драматическую паузу. Она объяснила, что никогда не будет столь самонадеянна, чтобы рекомендовать надлежащее наказание. Однако, заявила она, если кто-либо из их собственных мужчин хотя бы задумается о подобном деянии, она немедленно, в качестве меры предосторожности, переделает его.

Знание Папой Шиммельхорном языка господствующего пола всё ещё было несовершенным, но это он понял. Он ужасно заревел. Он извивался и бился в могучей хватке боцмана. Он опустился на колени и молил о пощаде, несвязно и истерично пытаясь придумать веские аргументы. «Что скашет пастор Хундхаммер о таком фарфарстве?» — кричал он. И только подумайте, как все её друзья будут хихикать, потому что её муж теперь толстый, ленивый и...

Мама Шиммельхорн не обратила на это никакого внимания. Улыбаясь жестокой и расчётливой улыбкой, она подняла два пальца в жесте ножниц и сказала:

— Шшёлк!

— Нам не нужно ждать, пока мы доберёмся домой, ваша славность, — сказала капитан. — Моя фельдшер делала это много раз на котах, и я уверена, что она прекрасно справится. Отведём его туда прямо сейчас?

Мать-императрица, казалось, размышляла, пока её муж, всё ещё стоя на коленях, плакал и умолял. Наконец, прищурив глаза, она вынесла свой вердикт.

— Найн, — заявила она. — Пока мы застафим его подошдать. Он никуда не денется. Мы дершим его за... — Она прервалась с леденящим смехом. — Ф любом слючае, у меня для него есть другое наказание... Прекрати орать! — приказала она Папе Шиммельхорну. — Иначе йа стукну тебя парасолей!

Боцманы дали ему подзатыльник, и он утих.

— Позше мы отфедём тебя на переделку, — пообещала она ему. — Но сначала мы долшны кое-что сделать для больших бетельгусских женшшин, что были добры ко мне, унд у которых есть проблемы...

Затем она кратко изложила их случай, повторяя самые важные моменты, чтобы убедиться, что он понял, и сообщила, что хотя она сама не решила проблему бетельгусского бесплодия, но её Густав-Адольф это сделал.

— И поэтому, — объявила она торжествующе, — йа скашу тебе, что мы сделаем. Фсю свою шизнь ты убегал ночью и гонялся за голыми женшшинами, не так ли? Унд йа слышала, как ты гофорил Хайнриху Людезингу, что фремя от фремени маленькая крошка помошет тебе почуфствофать себя полным огня, не так ли? Ну так у Бетельгуся есть целая планета, полная голых женшшин, и ты мошешь приступить к работе, софсем как мой Густав-Адольф. Фозмошно, ты начнёшь с самой матери-президента и будешь работать фниз. Предстафь себе — миллиард голых женшшин фместо фсего одной маленькой крошки! Ты будешь моим «Крошкиным Корпусом». Йа буду брать плату, как кузен Алоис за дер быка.

Потребовалось некоторое время, чтобы все последствия её плана проникли в его сознание, но когда это произошло, эффект был катастрофическим. Папа Шиммельхорн дико уставился на своих похитительниц, и его воображение бесконечно умножило их, показывая каждую ещё уродливее, чем её сёстры. Он стонал в агонии; он рыдал, обливался слезами, извинялся за все свои ошибки прошлого, давал множество невыполнимых обещаний; ломал руки и рвал свою благородную бороду.

Мать-императрица оставалась невозмутимой.

— Йа сказала! — провозгласила она по-царски. — Уфедите его. Посадите обратно ф комнату с Туптупом и прифяшите за ногу, чтобы он не сбешал!

Боцманы оттащили его прочь, и пока Туптуп хихикал и отпускал грубые замечания, надёжно приковали к кровати.

Следующие шесть недель были ужасными. Каждый день Мама Шиммельхорн приводила его к себе, чтобы он выслушивал длинные проповеди о мерзости собственного поведения, с наглядными указаниями касаемо того, как следует исполнять по прибытии назначенную ему дипломатическую роль. Каждый день она недобро напоминала ему о другой ожидающей его участи. Даже когда она выдавала ему его пакет для питомца, в котором теперь была только самая грубая пища, Мама объясняла, что это лишь для того, чтобы сохранить его энергию и чтобы он мог служить гордостью её Корпуса мира.

Ночью его сны сменялись ужасающими видениями ветеринара и ещё более страшными видениями женщин-бетельгусок, увешанных клочками волос и обрывками одежды, выстроившихся в очередь с рассвета до заката в ожидании его внимания. В течение бесконечных дней Туптуп открыто насмехался над ним, приводя своих маленьких приятелей, чтобы те присоединились к веселью, а здоровенные боцманы держали его под наблюдением. Даже когда Пукпук, мучимый совестью за то, что стал орудием предательства и его падения, стал заходить с маленькими подарками свежей кошачьей мяты и, когда можно было незаметно пошептаться, словами привязанности и беспокойства от Лали, его это нисколько не ободряло. Прошло несколько дней, прежде чем он отчаянно осознал, что его единственная надежда избежать мрачного будущего заключалась в решении проблемы бесплодия маленьких мужчин — а в его нынешнем состоянии ограниченной свободы, шансы на успех были меньше нуля.

В течение этих недель единственным человеком, который не относился к нему с презрением, был Пукпук, который заходил на цыпочках два или три раза в неделю, чтобы подбодрить его вестями из ифк-отделения: как он сам становится совершенно недоволен креветочной кашей, и как дорогая Лали делится с ним своим пайком; и как бодрит кошачья мята; и как растут и крепнут его мускулы; и наконец торжествующе сообщив, что у него на груди действительно начали расти волосы, точно так же, как, по словам Лали, они росли у Папы Шиммельхорна.

И Папа Шиммельхорн слушал его, жевал котовник, и — пока вновь не осознавал безнадёжность своего положения — чувствовал себя несколько ободрённым, и пытался подтолкнуть своё подсознание к поиску решения проблемы.

Тянулись дни и недели; корабль двигался к месту назначения; и мать-императрица председательствовала перед своим двором, который находила всё более скучным и утомительным — в чём она никогда бы не призналась при данных обстоятельствах. Каждые несколько дней капитан радостно объявляла, что ещё одна из корабельных кошек беременна; Густав-Адольф становился героем дня; и каждая кошачья беременность выставлялась в качестве наглядного урока для упрямого Корпуса мира.

Затем, за день до их приземления на планету, капитан предстала перед троном в состоянии беспрецедентного возбуждения и восторга.

— Унд что теперь? — немного устало спросила Мама Шиммельхорн. — У нас есть ишшо больше котят?

— О нет, ваша сочность! — экстатически воскликнула капитан. — Это намно-о-ого важнее! Мы знали, что вы решите проблему для нас — и не только с котами! Это Лали, эта глупая девочка из ифк-отделения! Ваше великолепие, она... она ждёт ребёнка!

— Она что?

— Она ждёт ребёнка — и это первый за многие-многие годы! О, ваша восхитительность — всем этим мы обязаны вам!

Мама Шиммельхорн встала, совершенно забыв о своих планах насчёт Корпуса мира.

— Но это нефозмошно! — прошептала она. — Это шесть недель, унд мы бы знали раньше. К тому ше он был прифязан за дер ногу к дер крофати. Этого не мошет быть!

Капитан рассмеялась.

— Дорогая мать-императрица, вы, должно быть, шутите? Разумеется, это никак не мог быть ваш кошачий носитель. Это был тот ужасный Пукпук. Они оба признались, и она собирается выйти за него замуж. Мы должны бы их наказать, но это действительно слишком важное событие. Я надеюсь, вы расскажете нам, как вам это удалось.

Мама Шиммельхорн снова села. Справляясь с ударом, она безмятежно улыбнулась.

— Йа ничего не гофорила раньше, — заявила она, — поскольку не была уферена, что это сработает. Теперь мы подошдём немного, унд мошет быть, когда прибудем на Бетельгусь, я скажу вашей маме-президенту. — А про себя она сказала: «Ах, фероятно, это Папина гениальность ф подсознании. Мошет, если йа буду вумной, то смогу застафить его сказать, что он сделал с Лали унд маленьким челофеком, чтобы большие дамы фсё ишшо думали, что это сделала йа».

Она отпустила капитана и приказала привести к ней Папу Шиммельхорна, которого заставили опуститься на колени со всем смирением.

— Ну! — сказала она, бросая на него злой триумфальный взгляд. — Мошет быть, ты слышал дер нофости как эта глюпая Лали теперь беременна, унд маленький герр Пукпук — это дер папа?

Он действительно слышал такие новости, потому что Пукпук сразу же похвастался этим, демонстрируя самый неподдельный, совсем не бетельгусский мачизм.

— Унд ты, мошет быть, догадался, что это значит, нихт вар? Теперь нет проблемы для больших женшшин нащот младенцев. Нам не нушен Корпус мира.

Папа Шиммельхорн с опаской кивнул.

— Поэтому мы урешем дер бюдшет, — сказала она ему с дьявольской улыбкой. — Унд не только дер бюдшет! Прямо по приземлении — к дер фетеринару. — Её пальцы сделали жест движения ножниц. — Шшёлк.

Её супруг снова запаниковал. Он вновь начал умолять, скулить и просить, прибегая ко всем эмоциональным средствам, но всё напрасно.

Пронизывая его взглядом Медузы, она сказала:

— Назофи мне хоть одну хорошую причину, почему нет? Мошет быть, потому что мисс Пруденс Пилигрим это бы не понрафилось? Мошет быть, какая-нибудь другая хорошенькая маленькая кошечка?

— Мама, — заплакал он, — только послушай! Это не только для меня! Нащот больших женшшин унд младенцефф мы фсё ишшо не уферены. Мошет быть, кошачья мята работает только для маленького Пукпука, а не для фсех. Мошет быть, слишком много лет маленькие мушшины ели кашу с крефетками. Мошет быть, для них уше слишком поздно!