Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 8)
Это открытие порадовало её.
— Фот фидите? — снисходительно сказала она. — Так просто! Теперь мы знаем о фас фсё — вы леди с Бетельгуся Дефять!
— Биттл-гурдзь Дьевяц! — радостно закричали леди.
— Прафильно, — но фы фсе рафно не фыгофарифаете. Мошет быть, фы недостаточно вумные, чтобы фыучить английский. Ладно, йа фсё рафно фыучу фаш йазык. Это легко, потому что йа шфейцарка.
Она замолчала. Капитан убрала вторую схему и с крайним смущением сделала жест, указывающий на желание рисовать. Мама Шиммельхорн милостиво дала её такое разрешение.
— Итак, маленькая Ефа, ты хочешь мне что-то сказать? Дафай.
Смелыми широкими мазками капитан набросала то, что казалось дольками мандарина с толстой сердцевиной. Она быстро провела линии, отрезающие верхнюю треть сердцевины и делящие каждую внешнюю дольку на три части. Затем добавила несколько волнистых линий, отдалённо напоминающих трапы и люки.
«Космический корабль, дер изнутри похоший на грейпфрут! — восхитилась Мама Шиммельхорн. — Если бы только это уфидел Вилли — ах, он бы не поферил!»
Капитан изобразила свои собственные покои на плане — одну очень большую каюту с фигурой, изображающей её саму, и примыкающую к ней каюту поменьше, населённую несколькими маленькими человечками. Она показала, как переезжает в менее просторное помещение.
И изобразила Маму Шиммельхорн, в комплекте с парасолей, поселившуюся в только что освобождённых покоях. Затем гордо указала, что новая жилица может взять себе любых маленьких человечков, которые окажутся поблизости.
— Ну вот! — прошептала она своим сёстрам-офицерам. — Во всяком случае, она увидит, что наше гостеприимство вполне цивилизованное.
Но Мама Шиммельхорн не заметила ничего подобного.
— Нелепо! — рявкнула она. — Ты думаешь, что остафляешь дер маленьких пискляфых челофечков, чтобы Мама укладыфала их спать и дафала им лекарстфа? Йа покашу фам, кто такая королефа!
Мама взяла рисовальную палочку. Она быстро вычеркнула всех маленьких человечков. Грубо, но безошибочно она изобразила Папу Шиммельхорна и Густава-Адольфа.
Послышались возгласы удивления — по поводу доброты императрицы, отказавшейся даже временно оставлять низших по статусу без мужьев, и её храбрости, чтобы разместить своего огромного волосатого слугу рядом с собой, а также своеобразных обычаев мира, где такие вещи были вполне обыденными.
Капитан многословно поблагодарила её.
— Конечно, ваш кот может занять мою комнату мужа, наисоблазнительнейшая мадам, — заявила она, — и ваш… ваш носитель кота тоже может там остаться. Думаю, вы способны его контролировать, если хоть кто-то вообще на такое способен. Кроме того, я собираюсь поместить туда своего милого маленького Туптупа{10}, чтобы он составил ему компанию и мог позвать на помо… — то есть чтобы был рядом на всякий случай...
Шум шагов и короткий булькающий крик сообщили им, что маленький джентльмен, о котором шла речь, был схвачен при попытке избежать своего нового назначения.
— Туптуп на самом деле очень храбрый, — объяснила капитан. — Дома я позволяю ему одному гулять в темноте. Сначала он немного понервничает и, вероятно, будет поблёвывать, но потом, я уверена, они станут хорошими друзьями. А теперь… ну, есть ещё кое-что...
Она заколебалась, сильно покраснев.
— Гофори, — подбодрила её Мама Шиммельхорн. — Я замушняя женшшина.
Указав на Папу Шиммельхорна, Капитан дала понять, что по меркам приличий бетельгусцев брюки выглядят невыразимо непристойно. Она в общих чертах обрисовала последовательность действий, при которых рассматриваемая пара брюк сначала снималась, а затем заменялась приличным и благопристойным цветным платьем.
Мама Шиммельхорн хихикнула — идея ей понравилась. Она сделала соответствующие жесты в знак согласия.
Капитан пролаяла приказы. Здоровенные боцманы начали подбираться к своей добыче. Густав-Адольф покинул своё место, потрусил к Маме Шиммельхорн, запрыгнул к ней на колени и принялся мурлыкать.
А Папа Шиммельхорн, предупреждённый каким-то тайным инстинктом, тщетно пытался отстраниться и издавал отчаянные вызывающие звуки в свою бороду.
Боцманы остановились, ища одобрения у матери-императрицы.
Она улыбнулась им.
— Йа фелю ему сидеть смирно, — сказала она, — чтобы фы могли снять с него дер штаны унд надеть фместо них дер маленькую юбочку. Ах, он будет фыглядеть так мило!
Папа Шиммельхорн что-то бессвязно прорычал.
— И не спорь, — приказала она ему, жестом указывая на крупную командиру поблизости. — Теперь отдай часы миссис Слонихе, чтобы никто их не сломал, когда будут снимать штаны.
— Найн! НАЙН! Йа не отдам! — Он топал ногами и брызгал слюной; и боцманы, явно впечатлённые, начали отступать.
Мама Шиммельхорн подняла свой зонтик.
— Ты хочешь, чтобы йа стала жёсткой? Думкопф, лючше бы ты больше слюшал Вилли Фледермауса. Когда мы ф Риме, то поступаем, как римляне. Мы собираемся погостить у космических леди, которые считают меня королефой. Они бетельгуски.
Последнее слово проникло в сознание Папы Шиммельхорна, но он решил, что оно относится не к месту происхождения, а к какому-то инопланетному обычаю небывалой причудливости и варварства. Он сглотнул по-жабьи и покорно позволил командиру забрать часы с кукушкой.
После этого, как только боцманы разгадали тайну земной застёжки-молнии, церемония пошла гладко. Было много восклицаний удивления и изумления при виде открывшегося зрелища, и много криков смешанного разочарования и облегчения, когда вмешалась мать-императрица, позволив ему оставить трусы.
Они сняли с него спортивную куртку и рубашку, носки и ботинки. Затем его измерили. Прибежала дюжина маленьких человечков с яркими рулонами ткани, которые они с боязливым щебетом прикладывали к нему, чтобы их оценила Мама Шиммельхорн. Она внимательно рассмотрела каждый образец ткани, размышляя вслух, подходит ли ему такое и одобрит ли это мисс Пруденс. Наконец она выбрала кричаще-розовый вариант с ядовито-жёлтыми оборками и окантовкой. Ткань была расстелена на палубе. Маленькие человечки радостно пищали и ползали вокруг неё, орудуя ножницами и клеем. В мгновение ока платье было готово, и двое боцманов натянули его через безвольную голову Папы Шиммельхорна.
Все выглядели довольными, высказав множество комментариев по поводу улучшения его внешнего вида. Затем капитан весело отдала новое приказание, и кресло с Мамой Шиммельхорн, Густавом-Адольфом и всем прочим подняли на широкие плечи полдюжины офицеров. Трое маленьких человечков с носовыми флейтами заняли позиции впереди неё, непосредственно предшествуя гордой командире, несущей часы с кукушкой. Папу Шиммельхорна, окружённого телохранителями, подтолкнули в строй. Капитан дала сигнал. Носовые флейты заиграли весёлую, хотя и слегка хриплую мелодию. И мать-императрицу с триумфом понесли в её новые покои.
Чистый интеллект не обязательно определяет скорость, с которой организм приспосабливается к окружающей среде. Папа Шиммельхорн, обладавший разумом, в несколько раз более мощным, чем любой из ранее измеренных в известной вселенной, не предпринимал никаких добровольных действий по адаптации в первые часы пребывания на борту корабля. Мама Шиммельхорн, занимавшая гораздо более низкую позицию на этой шкале, сразу же принялась строить планы, как заставить окружающую среду приспособиться к ней. Но Густав-Адольф, показатель интеллекта которого был всего лишь закорючкой, быстро осмотрелся вокруг, немного поворчал и устроился, как рыба в воде.
Он сопровождал свою хозяйку в капитанскую каюту, где стояла чудовищная многослойная кровать, масса мохнатой колбасовидной мебели тошнотворных цветов, и несколько плохо раскрашенных плакатов с маленькими человечками. Выразив своё немедленное неодобрение местными запахами, Густав-Адольф решил осмотреться. Он мяукнул у двери, ведущей в прихожую, и не удивился, когда она автоматически открылась.
Перед ним предстала гораздо меньшая каюта, всю обстановку которой составляли пять крошечных коек и огромный портрет капитана. Четыре койки были сдвинуты вместе, образуя единое ложе у стены, и на нём, обхватив голову руками и жалобно постанывая, сидел Папа Шиммельхорн в своём новеньком платье. Пятая койка находилась в самом дальнем от неё углу. Там съёжился привязанный к ней за ногу и явно пребывающий в состоянии полного ужаса маленький человечек, чья внешность мгновенно напомнила Густаву-Адольфу о мышах. Шерсть у него встала дыбом. Выгнув спину, он начал наступать. Маленький человечек попытался укрыться под кроватью. Густав-Адольф остановился и оглянулся через плечо, чтобы увидеть, не присоединится ли к этой забаве Папа Шиммельхорн. Он подождал минуту. Затем, разочарованный безразличием своего друга, а также отсутствием смекалки у своей жертвы, с отвращением проигнорировал её. Высоко подняв хвост, Густав-Адольф подошёл ко второй двери, мяукнул на неё и вышел в коридор.
Через некоторое время он осознал, что является далеко не единственным котом на борту, и последовал за запахом, который обещал кошачьи драки и веселье. И тут его ноздри уловили аромат, который хоть и был на удивление анемичным, но мог исходить только от другого кота. Он прижал уши, распушил хвост и принял свою лучшую позу голодного тигра.
— Мам-ам-ам-блёрк! — прорычал он. — Бла-а-роу-оу-у-у-У-У-У-РОУ! — что на кошачьем означало: «Ах ты грязный бродяга! Я вышибу тебе мозги! Разорву тебя в клочья!