Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 52)

Эта фигура — значительно более массивная, чем он сам — двинулась вперёд. Она зловеще зарычала.

— Мммрроу-оу! — произнесла она. — Отличная жирная лягушка! И, наверное, очень вкусная. Не двигайся, лягушонок! Всё равно это тебе ни черта не поможет. Я... собираюсь... съесть... тебя!

До Папы Шиммельхорна внезапно дошло, что хотя он не слышал ничего кроме «Мммрроу-оу», но всё понял, и также осознал, что произошло. Густав-Адольф — в ошейнике от блох, который связала для него миссис Лаубеншнайдер, с эффективными гексен-знаками — был невосприимчив к защитным заклинаниям Морвы. Он пришёл, чтобы перекусить лягушкой, и теперь все его мышцы напряглись для последнего, смертоносного прыжка.

— Густав-Адольф! — закричал Папа Шиммельхорн в отчаянии. — Это йа! Это Папа! Меня не хорошо есть! Я не лягушка, найн!

Не успев оторваться от земли, Густав-Адольф замер.

— Ха? — воскликнул он на кошачьем. — Божечки-кошечки, что за дела? Ты хочешь сказать?..

И Папа Шиммельхорн чуть не упал в обморок от облегчения, осознав, что в его нынешней лягушачьей форме ничто не мешало той обычной телепатии между человеком и котом, которую когда-либо испытывало большинство владельцев кошек. Поспешно — квак! квак! квак! — он объяснил, что с ним произошло, как злая федьма изменила его, как...

— Ладно, — сказал Густав-Адольф. — Подожди минутку, приятель. Я голоден. Погоди, пока я поймаю себе другую лягушку — меньшая всё равно лучше пойдёт — и вернусь к тебе. Ад и пламя! Я годами пытался с тобой поговорить, а ты был чертовски глуп, чтобы понять. Должно быть, в этом деле с лягушками всё-таки что-то есть!

Он беззвучно исчез, и вскоре из окружающего ночного воздуха донёсся печальный звук лягушачьего голоса, оборванного на полукваке, за которым через некоторое время последовало деловитое похрустывание и глубокое горловое мурлыканье. Папа Шиммельхорн, слушая это, лишь на мгновение обеспокоился судьбой своего лягушачьего собрата и своим собственным чудесным спасением от подобного конца. Вместо этого его надежды иррационально возросли. Густав-Адольф был связующим звеном с домом и Мамой. Несомненно, он каким-то образом станет инструментом спасения Папы.

Он нетерпеливо ждал, пока его старый друг закончит с перекусом, вернётся и совершит обязательный кошачий ритуал умывания.

— Эй, это было действительно вкусно! — наконец сказал Густав-Адольф. — Ты должен как-нибудь попробовать... Он запнулся, присмотрелся к Папе Шиммельхорну и добавил: — Ну, может, и нет. В любом случае, расскажи мне, как это произошло. Это та цыпочка Морва сделала с тобой?

— Йа! Йа! — ответил Папа Шиммельхорн. — Это была малышка Морва. Фсё это фремя фрау Лаубеншнайдер была прафа. Она федьма, унд не добрая федьма — как жаль! — а йа теперь лягушка унд долшен помогать ей делать лягушат.

— Надо было мне её осмотреть, — вставил Густав-Адольф. — Я всегда могу понять, если они не желают тебе добра.

— Теперь слишком поздно, Густав-Адольф, но, мошет быть, если йа пообещаю быть хорошим, фрау Лаубеншнайдер сделает заклинание, чтобы йа снофа стал собой. — Его кваканье переполняли эмоции. — Ты долшен поторопиться домой унд рассказать Маме, Густав-Адольф! Прямо сейчас!

— Как? — спросил Густав-Адольф.

— Ч-что? Что ты сказал?

— Я спросил, как, тупица! Если я подойду к ней и попытаюсь ей что-то сказать, она просто подумает, что я жалуюсь на этот чёртов кошачий лоток или даст мне ещё немного печёнки. Ясно?

Папа Шиммельхорн понял. Он внезапно осознал, что у Густава-Адольфа нет возможности общаться с людьми иным способом, кроме как мяуканьем, и что на этот раз у него самого нет возможности нацарапать записку и сунуть её под ошейник от блох, чтобы Мама её обнаружила. Его ответный квак был так близок к замогильному стону, насколько это вообще может позволить лягушачья глотка.

Густав-Адольф пристально посмотрел на него.

— Ты выглядишь ниже пупка змеи, приятель. Чёрт, это не так уж плохо. У тебя почти весь пруд в твоём личном распоряжении, если не считать всех остальных лягушек, и там вся эта икра. Просто прикинься, что ты — как там тебя — лауреат Нобелевской премии, как вы говорили с тем парнем.

Густав-Адольф искренне любил Папу Шиммельхорна, но его нелёгкое кошачье детство на борту скандинавского торгового судна, заходившего в такие места, как Порт-Саид, и в ещё менее респектабельные порты к востоку от Суэца, оставило в нём несколько грубых черт.

— В любом случае, — продолжал он, — нам есть о чём поболтать, теперь, когда ты понимаешь, что я говорю. — Послушай...

Затем, в течение часа или более, он излагал все свои претензии, например, как может уважающий себя кот пользоваться грязным кошачьим лотком? Разве нет целого двора, например, огорода миссис Фланаган ниже по улице? И что это за дела с консервированным кошачьим кормом, который дают ему только потому, что хозяева увидели, как какой-то слабак, который никогда не лазил через забор к кошке, жрёт его в телевизоре?

Папа Шиммельхорн не спорил с ним. Возможно, это был не самый приятный разговор, но, по крайней мере, он не давал его разуму полностью сосредоточиться на своих собственных печалях; и действительно, после того как Густав-Адольф выложил свои главные претензии, они провели несколько приятных часов, вспоминая свои выходки, амурные и прочие. Наконец, когда Густав-Адольф потянулся и объявил, что ему пора уходить, Папа с болью расстался с ним и заставил пообещать, что он вернётся завтра.

Так тянулись долгие дни и ночи, и хотя Густав-Адольф, будучи волен приходить и уходить когда ему вздумается, напоминал Папе Шиммельхорну о его собственном плене в лягушачьем теле, достаточно регулярные визиты питомца каждые два или три дня стали главными событиями в жизни Папы. Кроме того, Густав-Адольф сообщал обо всём, что происходило в доме: как Малыш Антон приехал, немного погостив у Мамы, и уехал в какое-то место под названием Европа, обещая вернуться; и как он слышал, что Мама говорит, будто она совсем не волнуется о пропавшем муже и презрительно отмахивается от беспокойства миссис Лаубеншнайдер и её других подруг — в конце концов, завалявшийся пфенниг всегда найдётся.

На третью неделю начали вылупляться головастики, и их были тысячи. Морва Полдракон и мадам выловили нескольких сачком и восхищённо любовались ими — они никогда не видели таких огромных; конечно же, они вырастут в лягушек, таких же больших или даже крупнее, чем их отец. Мадам начала посмеиваться над ним и комментировать, как впечатляюще он будет выглядеть в её аквариуме. Подумать только, как клиенты из Йеля станут хвастаться всем своим академическим друзьям! И наверняка во всех журналах для гурманов появятся великолепно иллюстрированные статьи.

— Но не начинает ли он выглядеть усталым, бедняжка? — спрашивала она. — Вам не кажется, что он, возможно, слишком напрягается?

— Слишком? — отвечала Морва с бессердечным смехом. — Он? Да это настоящий лауреат Нобелевской премии, полный питательных мух, жуков и таракашек. И если он немного поизносится, то что? Пьер говорит, что новый урожай примерно на семьдесят процентов состоит из самцов.

— То есть мы можем посадить его в аквариум?

— Почему нет? У вас будет гораздо больше этого добра.

Папа Шиммельхорн, слыша всё это, не был встревожен — он ничего не знал об аквариуме в ресторане и предполагал, что скоро его, образно говоря, отправят на покой в качестве рекламной приманки. В условиях нынешнего унижения любое освобождение от рабской зависимости оплодотворять отвратительную икру казалось ниспосланным свыше.

Он пробыл на службе в la grenouillère ровно три недели, когда однажды утром Морва Полдракон поприветствовала его весёлым: «Привет, жеребец!» и без предупреждения засунула его в переноску для лягушек.

— Mайн герр Лягуш-Шиммельхорн, — сказала она ему, — вас ждёт приятный сюрприз!

Его сердце подскочило. Может быть, это оно? Неужели она действительно собиралась вернуть ему прежний облик?

Вскоре он начал подозревать, что это не так. Когда они проходили через просторную кухню ресторана, она остановилась, чтобы указать на маленькую гильотину мадам Гаргусс, объяснить её назначение, и представить его повару, которого она в шутку назвала «мэтр Робеспьер», управлявшего ею.

Мэтр Робеспьер, толстый и красный, с грубыми усами, внимательно оценил его и заметил:

— Уи, думаю, он поместится.

Несколькими мгновениями позже Папа Шиммельхорн оказался плавающим в большом аквариуме, окружённым множеством других лягушек, смертельно страшась того, что с ним может произойти дальше.

Когда впервые стало известно, что Папа Шиммельхорн исчез, близкие друзья Мамы изо всех сил старались ей посочувствовать. Хундхаммеры и Людезинги были особенно внимательны, приглашали её на ужин и обед, и предполагали, что, возможно, поражённый амнезией, он ушёл и в конечном итоге будет найден в каком-то далёком городе, или, подавленный их недавним осуждением — о котором они теперь искренне сожалели, — просто сбежал, пока всё не утихнет. Они пытались убедить её сообщить об этом в полицию и в ФБР, или, по крайней мере, разместить объявление «Возвращайся домой, Папа. Всё прощено» во всех газетах. Одна лишь проницательная миссис Лаубеншнайдер, имевшая собственное представление о том, что могло произойти, держала свои подозрения при себе, чтобы пощадить чувства Мамы.