Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 51)

И бросила его далеко в воду.

Затем, посмеиваясь, заперла за собой калитку и поехала домой, удовлетворённая тем, что не только избавилась от надоедливого субъекта, но и почти наверняка решила проблему гораздо более крупных лягушек для клиентов мадам.

Вряд ли что-то может быть столь глубоко травмирующим для мужского эго, как превращение в лягушку, а когда эта трансформация происходит почти без предупреждения, во время едва сдерживаемого сексуального предвкушения, да ещё сотворённая женщиной, ответственной за возбуждение, её эффект умножается по меньшей мере втрое. Папа Шиммельхорн довольно смутно понимал, что с ним произошло, но он был так ошеломлён, что весь ужас положения очень долго проникал в его сознание, к которому герр доктор Юнг относился с таким малым уважением. По пути к пруду он даже не удивился, что в лягушачьем облике его умственные способности, казалось, не пострадали, и когда Морва Полдракон бросила его в воду, единственной мыслью Папы было добраться до твёрдой земли.

Через мгновение он понял, что на удивление хорошо плавает, и что именно его длинные, мощные задние ноги со всеми перепонками позволяли ему это. Сама мысль об этом добавила ему ещё больше отчаяния, и когда что-то подсознательно подсказало ему направиться к ближайшей кувшинке, он так и сделал. К счастью, это была очень большая кувшинка, достаточно большая, чтобы выдержать его вес. Неуклюже он забрался на неё, издал несчастное, глубокое басистое «квва-а-ак» и опасливо огляделся. Огромная, равнодушная луна смотрела на него сверху, и повсюду вокруг он теперь слышал голоса своих собратьев-лягушек, затянувших свою песнь. Он почти не заметил, как из его пасти выскочил длинный язык, ловя жирную муху, которая неосторожно попала в зону досягаемости. Затем, на мгновение, его охватило отвращение, потому что она действительно была довольно вкусной.

Некоторое время он просто сидел там, рассеянно ловя случайных насекомых.

«Либер готт! — подумал он. — Я был глуп. Фрау Лаубеншнайдер оказалась права. Может быть, когда вернусь домой, я скажу ей, что сожалею...»

Затем Папа вспомнил, что в данный момент его шансы вернуться домой были равны нулю, и если бы он не был лягушкой, то, несомненно, издал бы совершенно немужской всхлип. Он принялся без особого понимания ломать голову над проблемой, как выбраться из своего нынешнего затруднительного положения. Казалось, что решения не было. Его гений, извивающийся в подсознании, не предложил никаких идей, и Папа понял, что даже если бы он их предложил, у него всё равно не было оборудования, чтобы их реализовать. У него не имелось никакого способа, которым он мог бы общаться. Лягушки вокруг него, определённо, не являлись телепатами, поскольку не обращали внимания на его безмолвные муки. Передние лапы не были приспособлены для написания хотя бы сигнала SOS или обращения с научными приборами — даже если бы такие приборы вдруг оказались ему доступны.

Вскоре он впал в тупую апатию, и именно в этом состоянии начал осознавать тонкие сообщения, доносимые тёплым ночным ветерком — послания от тысячи самок-лягушек, сообщавших ему, что поверхность пруда кишит прекрасными новыми лягушачьими икринками, просто жаждущими его внимания. Он боролся с ними, но сообщения продолжали усиливаться. Он начал чувствовать смутные порывы...

Мысленно он отшатнулся, испытывая отвращение к самому себе.

«Вас ист? — подумал он. — Я мужчина, а не лягушка!»

Папа посмотрел вниз, на видимую часть своей новой анатомии, и понял, насколько ошибался. Он мучительно квакнул.

Тонкая, неслышимая песнь самок-лягушек и их будущих потомков продолжала преследовать его, и желания, которые они вызывали, усиливались.

Будь Папа обычным жизнерадостным самим собой, он, без сомнения, отмахнулся бы от них без задней мысли. Но это было не так. Его основательно травмированное эго оказалось слишком ослаблено, чтобы справиться с натиском весны и матери-природы а равно и с желаниями его бесчисленных товарищей.

Сразу после полуночи он спрыгнул с кувшинки и, захлёбываясь от стыда, вопреки своей воле начал делать то, что с удовольствием делал бы любой нормальный лягушачий парень. «Готт ин химмель! — вопил его разум. — Это хуже, чем быть лауреатом Нобелевской премии».

Только тот факт, что у лягушек нет слёзных протоков, удержал его от рыданий брошенного ребёнка.

Усилия Папы Шиммельхорна, предпринятые им в течение остатка ночи, нисколько не уменьшили его ужасных страданий. Когда он начал грубо расталкивать более мелких самцов-лягушек, то обнаружил, что, к сожалению, не способен остановиться; и по мере того, как ночь тянулась дальше, его силы в результате безостановочной деятельности начали истощаться, и теперь он уже с предвкушением ждал случая, когда ему подвернётся новая сочная букашка. На рассвете он направился к берегу, нашёл уединённое место под выступающим камнем и позволил себе вздремнуть. Ему тут же приснились кошмары, в которых ужасная ведьма, ничем не похожая на Морву Полдракон, стояла над дымящимся котлом, в который она бросала такие деликатесы, как глаза тритонов, внутренности змей и интересные части свежеповешенных убийц. Злобно гогоча, она готовилась добавить туда большие куски лягушачьей икры и, в качестве последнего штриха, его самого. На этом моменте он просыпался, содрогаясь, и дважды, прежде чем понять, что кошмар не реален, бросался обратно в пруд. Но, как ни странно, даже в этих снах он вспоминал Морву, и его разум шептал: «Ах, такая милая киска — как жаль».

Вероятно, ему было на руку, что его сознательный IQ был таким низким, ибо будь он поумнее, то вполне мог бы окончательно свихнуться. Как бы то ни было, когда после завтрака Морва прибыла с мадам Гаргусс и маленьким французом Пти Пьером, он не пытался бежать и даже не сопротивлялся, когда Морва подняла его, лишь время от времени издавая жалобное кваканье.

Морва гордо подняла его.

— Вот она, мадам, — похвасталась она. — Суперлягушка! Посмотрите на неё — более чем в два раза крупнее любой лягушки-быка, — и заметьте, какие мясистые у неё лапки!

— C'est merveilleux!^{53} — Мадам покачала головой в восхищении и сентиментально погладила лягушачью голову Папы Шиммельхорна. — Морва, ма шер, вы действительно гений. Я немедленно подниму вам зарплату. Но… но скажите мне... — она покраснела и заулыбалась, — она… то есть он… выполнил свой долг?

— Absolument, мadame!^{54} — ответила Морва. — Не так ли, Пьер?

Пьер, почти утонувший в огромном толстом свитере и слишком большой тканевой кепке, протянул тонкую жёлтую руку и интимно ощупал Папу Шиммельхорна в нужных местах.

— Могу вас уверить, что так всё и обстоит, мадам, — подтвердил он. — Вне всяких сомнений! Кроме того, если бы он этого не сделал, его было бы гораздо труднее поймать, нес па?

Мадам засмеялась.

— Что ж, мы должны позаботиться о том, чтобы он получал много хороших, питательных жуков. В конце концов, он только начал!

Унылое «квва-а-ак» Папы Шиммельхорна не вызвало никакого сочувствия. Все трое просто восхищённо смотрели на него.

— Кроме того, — продолжила Морва, — икра, которую он оплодотворил, вылупится гораздо быстрее, чем обычная, и я уверена, что головастики будут просто огромными.

Пти Пьер сложил руки и закатил глаза.

— Ах, — пробормотал он, — я просто не могу дождаться. Так легко будет определить пол!

Морва опустила Папу Шиммельхорна, слегка подтолкнула его кончиком дорогой туфли и сказала:

— Вперёд, Суперлягушка. Приятной оргии!

Он послушно, медленно подполз к кромке воды и прыгнул в пруд. Трое посетителей, очень довольные, удалились.

Следующий день и все последующие прошли почти так же, как и первый. Запас лягушачьей икры казался совершенно неограниченным, поскольку заклинания Морвы весьма эффективно защищали la grenouilliere от всех обычных хищников. Для мадам её визиты были поводами к радости. Она подсчитывала количество прекрасных жирных лягушек, которых Папа Шиммельхорн мог бы породить, сколько будет весить каждая, и какие суммы она сможет запросить со своих жаждущих клиентов. Действительно, говорила себе мадам, нет сомнений, что не за горами тот день, когда она сможет честно рекламировать лягушачьи стейки и, возможно, со временем, даже жаркое из лягушки.

Что касается Морвы, то она использовала каждую возможность, чтобы вонзать словесные иглы в свою жертву, смеясь, спрашивая Папу о его новых завоеваниях и превознося эпикурейские прелести, предлагаемые миром насекомых. Мадам шутила с ней по этому поводу.

— Моя Морва, — смеясь, говорила она, — вы говорите с ним так, как будто он может вас понять. Как будто он любовник, который заслуживает вашей мести.

Тогда Пти Пьер хихикал, и Морва присоединялась к веселью мадам, а бедный Папа Шиммельхорн, несмотря на все свои лягушачьи беды, смотрел на её сияющие волосы, грудь и задницу — ах, какая милая! — и тоскливо вздыхал в своих мужских мыслях.

Более чувствительный и менее жизнестойкий человек вполне мог бы дойти до самоубийства — хотя это могло бы представлять почти непреодолимую проблему в его лягушачьей форме. Кроме того, на пятую ночь произошло нечто такое, что хотя и не обещало скорого спасения, но, по крайней мере, помогло ему справиться с напряжением.

Луна всё ещё была почти полной, и он отработал хорошую трёхчасовую смену, даже не делая перерыва на жуков, когда внезапно позади себя Папа услышал тихие шаги — настолько тихие, что они были почти неслышны. Он замер, развернулся и увидел припавшую к земле фигуру с двумя горящими глазами, светящимися зелёным. Его тут же парализовал инстинктивный лягушачий страх.