Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 54)
Все вытаращили глаза.
Лягушка исчезла.
И там, во всей своей красе, стоял Папа Шиммельхорн, совершенно голый.
Бывают моменты, которые испытывают человеческие души. Мадам побледнела и ахнула. Старший официант начал отступать, нащупывая распятие, которое носил на цепочке в детстве. Пастор Хундхаммер и его жена издали благочестивые восклицания. Миссис Лаубеншнайдер, едва веря, пробормотала, что она им так и говорила.
Только Мама была невозмутима. Она взглянула на своего мужа, стоявшего прямо перед ней. Схватив свой чёрный зонт, она двинулась к нему.
— Ха! — раздался её ужасный голос. — Нофые обезьяньи трюки! Сперфа ты был одет как лягушка! А теперь стоишь тут голый без одешды! Как тебе не стыдно!
Одной рукой она сорвала скатерть с ближайшего стола, не обращая внимания на разлетающиеся солонки и пепельницы. Затем швырнула ему.
— Прикройся, грязный старик!
Папа Шиммельхорн послушно завернулся в импровизированную тогу.
— А теперь, — скомандовала она, — изфинись перед этими добрыми людьми!
Невыразимо обрадованный тем, что снова оказался в своём собственном облике, и переполненный благодарностью к Маме за то, что она вернула его в прежний вид, он был рад подчиниться.
— Ква-а-ак!
— Что? Йа сказала, больше никаких обезьяньих трюкофф!
— Йа… мне жаль, — пробормотал он, не совсем связно.
— Фот! Теперь мы идём домой. — Одной рукой она крепко взяла его за ухо, а другой начала применять остриё зонта к уязвимым частям его анатомии. — Марш!
Мама с позором отвела его к двери, спрятав за стоящим рядом «кадиллаком», давая Малышу Антону время навести хоть какой-то порядок, собрать компанию, выйти наружу и вызвать «роллс-ройс». Потребовалась вся его изобретательность и несколько минут, чтобы умиротворить мадам стодолларовыми купюрами Пенг-Плантагенета, дабы объяснить, что Папа был нанят непристойной кинокомпанией для проведения рекламного трюка, который слишком очевидным образом провалился, и намекнуть, что его гений в искусстве трюкачества не уступает самому Гудини. Мадам это не убедило — она совершенно отчётливо видела, как лягушка исчезла и появился мужчина, — но приняла объяснение вместе с деньгами, а её клиенты, когда она рассказала им об этом, были только рады принять это объяснение. В конце концов, оно звучало вполне естественно, и поверить в него было гораздо легче, чем в то, что произошло на самом деле.
Хундхаммеры и Людезинги, зная, что Папа Шиммельхорн в самом деле гений, испытали облегчение, когда их изумление получило такое аккуратное объяснение; а миссис Лаубеншнайдер, зная, что всё совсем не так, мудро промолчала.
В полном молчании они доехали до резиденции Шиммельхорнов, где Мама, выглядевшая ещё более устрашающе, погнала своего делягушированного мужа вверх по лестнице и за дверь, давая понять, что у неё с ним есть личные дела. Затем Малыш Антон отвёз остальных в отличный китайский ресторан, где одно упоминание Пенг-Плантагенета принесло им совершенно превосходный ужин.
Никто из них — даже Папа Шиммельхорн — не заметил Морву Полдракон. Она прибыла почти к самому моменту его трансформации, и когда это произошло, стояла в дверях, ожидая, пока её спутник, бледный молодой доцент биологии, припаркует свою машину. Когда он вошёл, то обнаружил, что она прислонилась спиной к стене, пепельно-бледная и дрожащая.
— Эй, — произнёс он, — Морва, что не так?
— Пожалуйста, отвези меня домой, Хэмиш, дорогой, — сказала она тихим, почти неузнаваемым голосом. — Я… мне нездоровится. Пожалуйста...
Если бы карьера Морвы — академическая, социальная и колдовская — не была столь единообразно успешной, то драматически неожиданное возвращение Папы Шиммельхорна в человеческий облик, возможно, не потрясло бы её так сильно, как это произошло. Пока молодой профессор довольно угрюмо вёз её обратно домой, она отвергала его попытки узнать, что пошло не так, и у двери холодно отвернулась, когда он попытался её поцеловать. Поспешно запершись, она налила себе двойную порцию коньяка, села, выпила, встала в волнении и начала ходить взад и вперёд.
— Как? Как? Как? — громко восклицала она. — Это было невозможно! Как такое могло случиться со мной?
Морва поняла, что в отношениях с мадам она непоправимо испортила собственные планы, а также то, что сплетни в Нью-Хейвене — благодаря миссис Лаубеншнайдер — сделают её пребывание в городе, по меньшей мере, некомфортным. Но всё это не беспокоило её и вполовину так сильно, как голый — абсолютно голый — факт обратного превращения Папы Шиммельхорна. Наконец после пятнадцати минут волнения она позвонила своей бабушке и излила ей свои беды.
— Начни с самого начала, — прервала её старушка. — Успокойся, излагай шаг за шагом. Что ты за ведьма, в конце концов?
Послушно Морва повторила всю историю, рассказав своей бабушке всё, о чём она не сообщала ранее: о поразительных достижениях подсознательного научного гения Папы Шиммельхорна, о его связи с уважаемой — и невероятно богатой — фирмой Пенг-Плантагенет, и наконец об отвратительном предложении, которое он ей сделал. Она рассказала, как внезапно поняла, что может не только избавиться от него, но и одним смелым ударом решить проблему лягушек мадам и укрепить свою репутацию генного инженера.
Бабушка иногда перебивала её острыми вопросами или просто злобно посмеивалась. Когда Морва описала планы создания банка спермы Папы Шиммельхорна, она громко расхохоталась смехом, означавшим «можно ли быть настолько тупой?»
Затем, когда история была рассказана, она заговорила голосом, настолько холодным, что Морва вздрогнула:
— Морва, ты ещё в детстве пропускала всё мимо ушей на урока. Почему ты вообще решила, что можешь навсегда превратить его в лягушку?
— П-потому что я… потому что я знала, что только те из нас, кто являются настоящими ведьмами, волшебниками, колдунами — только мы можем менять свой облик и превращаться обратно в себя. Да это же все знают. Вот почему в старину, если кто-то убивал или ранил ведьму, которая превратилась в волка или во что-то ещё, потом находили её человеческое тело или, если она была ещё жива, с теми же самыми ранами. Кроме того, именно поэтому все обычные люди, которых мы превращаем во что-то — те, которые исчезают — никогда не появляются снова. Ты сама меня этому учила.
— Действительно, учила, — голос в телефоне был отнюдь не приятным. — Но я думала, что также учила тебя тому, что в нашем ремесле существуют разные виды практикующих. Есть те, кому приходится учиться этому на своём горьком опыте — как все наши предки, как ты и я. — Она зловеще помолчала. — Но также, дорогая Морва, есть люди, которые рождены для этого. Ты никогда не подозревала, что все изобретения и открытия этого глупого старика могли быть сделаны вовсе не благодаря его подсознательному научному гению? Что подсознательно, даже не подозревая об этом, он может быть одним из нас? Ну вот, теперь знаешь. Ты должна была подумать об этом заранее. Разумеется, тебе следовало понять это в тот момент, когда супруга поцеловала его и превратила обратно. Боже мой! Она даже не была прекрасной принцессой!
Морва, чуть всхлипывая, сказала, что ей жаль, очень жаль, и она надеется, что не создала никаких проблем для их ремесла и всех, кто причастен к нему ныне. Она сказала, что самым разумным для неё было бы покинуть Нью-Хейвен, но нет ли чего-нибудь ещё, что она должна сделать?
— Да, — сказала бабушка. — Действительно, есть. Неужели ты не понимаешь, насколько опасным может быть этот старик, если он затаит к тебе естественную неприязнь — особенно подсознательную — за то, что ты с ним сделала, за это отвратительное дело с лягушачьей икрой? Ты не можешь покинуть Нью-Хейвен, не загладив свою вину, не умиротворив его каким-то образом.
— К-к-как загладить? — дрожащим голосом спросила Морва.
— Как? Это зависит от тебя. Ты знаешь, чего он хочет, не так ли? Или, по крайней мере, чего хотел до того, как ты повела себя так глупо?
— Д-да, — сказала Морва.
— Что ж, дай ему несколько дней, чтобы он вновь привык к человеческому облику и немного остыл. Это даст тебе шанс обдумать всё и увидеть, насколько права твоя старая бабушка.
Она повесила трубку, не сказав больше ни слова, и Морва налила себе ещё коньяку. Выпила его, глядя в настенное зеркало, грустно думая о том, какой усталой она выглядит, и да, какой красивой. Она вспомнила неделикатный комплимент, который Папа Шиммельхорн отпустил в адрес её задницы.
Затем, внезапно, перед её мысленным взором вспыхнула картина: он там, в ресторане, одетый только в свою бороду, мускулы выставлены напоказ, как у статуи героя.
К своему изумлению она поняла, что, несмотря на его годы, он действительно был красивым мужчиной.
Папа Шиммельхорн в это время ёжился на откидном сиденье в «роллс-ройсе», выглядя в своей скатерти немного похожим на изгнанного индийского святого, пострадавшего от грубости Запада. Всю дорогу домой остриё зонта непрерывно тыкало его в бок, и никто не разговаривал с ним — Малыш Антон потому, что считал это неразумным в нынешнем настроении Мамы, Людезинги и Хундхаммеры потому, что всё ещё были очень расстроены всем увиденным, а миссис Лаубеншнайдер понимала, что злорадствовать в такой момент было бы очень плохим тоном.
Наконец «роллс-ройс» плавно остановился, и Малыш Антон открыл дверь для Мамы. Она снова схватила мужа за ухо.