Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 55)

— Мы фыходим! — прошипела она. — Унд теперь я застафлю тебя понять, каким нечестифцем ты был, гоняясь за голыми женшшинами унд разыгрыфая обезьяньи трюки ф этом милом дер ресторане! — Она вытащила его на тротуар. — Малыш Антон, мошет быть, ты пригласишь фсех моих дорогих друзей на ужин унд отфезёшь их домой, а потом смошешь фернуться. Ф дер гостефой комнате приготофлена постель.

Малыш Антон учтиво улыбнулся.

— Я вернусь, — пообещал он ей.

Мама не стала смотреть, как «роллс-ройс» уезжает. Бормоча что-то о том, что собирается сделать и сказать, она погнала Папу по ступенькам на крыльцо и в дверь.

Здесь будет наиболее гуманным оставить их, не описывая дальнейшие унижения, которые он пережил в течение всего вечера, ибо даже Густав-Адольф, войдя после того как Папа переоделся в более приличный халат и пижаму, посмотрел на него с отвращением.

— Что за чертовщина? — спросил он на кошачьем. — Как ты вернулся?

Но всё, что Папа Шиммельхорн услышал, было, разумеется «Мррр-оу».

Густав-Адольф осмотрел его и мяукнул снова, на этот раз более красноречиво.

— Вернулся в своё глупое естество, — сказал он, — и выглядишь ещё хуже, чем когда был лягушкой. Чёрт возьми! Может быть, надо было сожрать тебя, пока была возможность!

Затем, подняв хвост, он удалился из комнаты и целых два дня даже не снисходил до нежностей со своим старым приятелем.

В ту ночь Папа Шиммельхорн оказался сослан в чулан, который некогда был комнатой горничной, и когда, около одиннадцати часов, Малыш Антон заботливо принёс ему остатки трапезы из китайского ресторана, он был почти до слёз благодарен. Задолго до этого он смутно понял, что ужасно голоден, и в ходе своих мучений, к своему собственному огорчению и сильному раздражению Мамы, рассеянно попытался поймать несколько мух.

Малыш Антон накормил его запоздалым ужином, утешительно похлопал по плечу и вышел на цыпочках. Вскоре Папа Шиммельхорн уснул и ему снились смутные сны о прудах с лягушками, миллионах икринок, короле Швеции (что вручает Нобелевские премии), и Морве Полдракон, которая сидела рядом и квакала на него.

В течение следующих двух дней (если не считать серии резких лекций от супруги о том, каким нечестивым он был и как он рассчитывает попасть в рай, когда умрёт?) Папа оставался в изоляции. Он знал, что Людезинги, Хундхаммеры и миссис Лаубеншнайдер приходили засвидетельствовать своё почтение, но только Малыш Антон время от времени прокрадывался к нему, чтобы подбодрить. Каждым вечером после того как Мама обеспечивала его невнятным ужином по рецептам из телевизора, Малыш Антон водил её в шикарный ресторан и делал всё возможное, чтобы немного смягчить двоюродную бабушку.

На третий день она дозволила мужу вернуться в его подвальное убежище, где к нему наконец присоединился Густав-Адольф; и хотя Папа всё ещё был сильно потрясён пережитым опытом и его последствиями, он начал чувствовать, что со временем всё, возможно, вернётся на круги своя. Но в тот же день, когда Малыш Антон деликатно затронул тему лауреатов Нобелевской премии и планируемого открытия банка спермы, он отреагировал весьма бурно.

— Никогда! — воскликнул он. — Фсё сам? Найн! Ты не понимаешь! Малыш Антон, пока йа был лягушкой — ты не мошешь себе предстафить! — фсё фремя сам, оплодотфоряю икру! Ух! Йа фозфращаю дер деньги Пенг-Плантагенета... — Он подошёл к «Стэнли» и извлёк из него пятнадцать тысяч. — Фсё здесь, разфе что кроме пяти тысяч, которые йа подарил маленькой Морве.

— Не беспокойся об этом, дорогой двоюродный дедушка, — великодушно сказал Малыш Антон. — Мы можем себе это позволить. Но скажи мне — эта девушка действительно превратила тебя в лягушку?

— Ты никому не скашешь?

Малыш Антон пообещал.

И Папа Шиммельхорн выдал ему подробный отчёт о своих приключениях и переживаниях в лягушачьем пруду, после чего Малыш Антон понял, что любые планы на прибыльный банк спермы Шиммельхорна придётся отложить, по крайней мере, на ближайшее будущее.

Так он ему и сказал.

— Но, — добавил он, — жаль, что ты хочешь держать всё это в секрете. В самом деле, некоторые таблоиды заплатили бы тебе бешеные деньги за твои мемуары, не говоря уже о правах на видео.

В ту ночь он снова повёл Маму на ужин, где отметил, что она частично смягчилась, и сказал ей, что на следующий день ему придётся попрощаться и вернуться в Гонконг.

После его отъезда, получив торжественное обещание, что он будет вести себя хорошо, она позволила Папе Шиммельхорну поужинать с ней наверху, а на следующий день, сочтя его в достаточной степени усмирённым, сообщила, что уезжает на весь уик-энд, навестить миссис Лаубеншнайдер в Пенсильвании, и приказала ему оставаться в безопасности в своём подвале. Он целомудренно поцеловал её на прощание, когда за ней приехало такси.

Преисполненный добрых намерений, он поклялся занять себя конструктивными делами посреди натасканного в подвал крайне нужного хлама и прочего беспорядка в виде своих часов с кукушкой и самодельных садовых инструментов.

— Йа, Густав-Адольф, — заявил он, — йа буду хорошим. Изобрету что-то чудесное, чтобы Мама сказала, какой я вумный. Йа стану фести себя ф соотфетствии со сфоим фозрастом и постараюсь не думать о милых кисках.

— Ну да, когда свиньи летать начнут! — проворчал Густав-Адольф.

Раздался резкий стук в дверь гаража.

— Ну, — воскликнул Папа Шиммельхорн, — неушто Малыш Антон фернулся так скоро?

Он подошёл и открыл дверь. Это был не Малыш Антон. Это был юный Чонси.

— Привет, Пап, — сказал он, протягивая надушённый конверт. — У меня для тебя записка. Он непристойно подмигнул. — Это от той странной цыпочки, по которой ты сох.

— Тебе должно быть стыдно, Чонси, — тоном праведника сказал Папа Шиммельхорн. Он заметил, что его сердце затрепетало, когда взял конверт. — Фот пять доллароф. Ты федь никому не скашешь, найн?

— Честное скаутское, — пообещал Чонси.

Дорогой мистер Шиммельхорн. (прочёл он)

Мне нужно сделать ужасное признание, и я должна попросить Вас потерпеть меня, пока я его делаю. Я была и остаюсь сурово и болезненно наказанной за то, что сделала с Вами. Другие ведьмы из моего ковена, и даже моя дорогая бабушка, у которой я научилась нашему ремеслу, указали мне на ошибку моего поведения и эгоизм и беспечность в моём обращении с Вами. Но всё, что они говорили и делали, ничто по сравнению с тем, через что меня заставляет пройти моя собственная совесть.

Пожалуйста, мистер Шиммельхорн — пожалуйста, Папа, — тот факт, что я доверяю Вам это признание, что я доверяю Вам уничтожить его, как только Вы его прочтёте, будет свидетельствовать о моей искренности. Пожалуйста, позвоните мне и скажите, что у меня будет шанс загладить свою вину.

С любовью, Морва Полдракон.

Папа Шиммельхорн прочитал его один раз, потом второй. Затем он прочёл это вслух Густаву-Адольфу.

— Удифительно... — размышлял он, когда воспоминания о лягушачьем пруду начали исчезать, уступая место другим идеям, вторгающимися в его воображение.

— Мррроу, — сказал Густав-Адольф.

— Ха! Фот оно! — Папа Шиммельхорн радостно хлопнул себя по мощному бедру. — Когда йа был лягушкой, Густав-Адольф, ты фсегда гофорил мне, что мошешь понять, яфляется ли кто-то другом или фрагом. Сейчас мы поднимемся унд позфоним маленькой Морве, унд если она меня пригласит, то ты долшен будешь пойти со мной. Так йа буду ф безопасности.

Они оба поднялись наверх, и Морва почти сразу ответила на звонок.

— О, мистер Шиммельхорн — Папа — как любезно с вашей стороны, что вы позвонили. Я была так... — она громко всхлипнула, — так ужасно расстроена. Пожалуйста, зайдите ко мне. Если сможете, пожалуйста, приходите сегодня же вечером. Может быть, в семь? Мы можем поужинать здесь, а затем… затем... — её голос внезапно стал очень застенчивым и скромным, — затем я постараюсь показать вам... О, я так надеюсь, что вы понимаете…

Он заверил её, что действительно понимает. Он будет там в семь. И спросил, любит ли она кошек, потому что его Густав-Адольф хотел бы с ней познакомиться.

Морва ответила, что любит кошек, и чуть не упомянула, что фамильяр её бабушки был котом, но передумала.

Папа Шиммельхорн послал ей поцелуй по телефону. На мгновение его одолели сомнения. Он пожал плечами. «Может быть, если мне повезёт, — подумал он счастливо, — Мама об этом не узнает». Затем принял душ, побрызгал на себя мускусным одеколоном, и — поскольку у него больше не было дизайнерских джинсов — надел яркие брюки в клетку, красочную гватемальскую рубашку, расстёгнутую почти до пупка, и броганы^{57} с кисточками.

За несколько минут до семи он поднял Густава-Адольфа на плечо, и они направились к мисс Полдракон. Она открыла дверь, одетая в тот же шёлковый халат, подчёркивающий всё, что его интересовало, с ниткой жемчуга вокруг прекрасной шеи и с длинными чёрными волосами, рассыпавшимися по плечам. В этот раз на ней не было её зелёных очков.

— Я так счастлива! — пылко прошептала она, обняла его за шею и поцеловала.

Когда она закрыла за ними дверь, Папа с облегчением увидел, что Густав-Адольф, устроившись на полу, трётся о её ноги и громко мурлычет.

— Думаю, — сказала она ему на ухо, — что мы оба получим удовольствие сегодня вечером.

Она не была разочарована, ибо Папа Шиммельхорн, несмотря на его годы, был не просто прекрасный мужчина.