Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 23)

Затем, точно в срок, Папа Шиммельхорн материализовал пони времени и его коляску.

— Фот унд мы, зольдатик! — крикнул он и самым дружелюбным образом, какой только можно вообразить, помахал Субэдэю, но тот не помахал ему в ответ.

Монголы теперь приближались более осторожно. Они объехали пони времени. Они невозмутимо смотрели на своих будущих коллег по туру во времени. Затем состоялся холодный обмен приветствиями. Младший монгол был ещё одним родственником Бату, а человек с ассирийским носом оказался офицером неопределённого происхождения, который немного знал латынь.

— Для нас честь, — сказал генерал Поллард, — что знаменитый орлок^{20} Субэдэй оказал нам такое доверие, прибыв лично, чтобы убедиться в мощи нашего оружия.

Субэдэй кратко ответил, что о доверии речи нет, ибо мир знает, что случается с теми, у кого хватает глупости предать монголов.

— Если ваше оружие действительно так могущественно, как вы говорите, — заявил он, — то будет правильным, если его оценю я сам, а не менее опытный офицер. Если же нет... — он жестом указал на орду позади себя.

Затем обе стороны спешились, передав поводья конюшим. Генерал учтиво поклонился Субэдэю, показывая, что тот должен первым сесть в повозку пони времени; затем последовал за ним, и оба командира сели бок о бок. Торфинн и младший монгол пристроились рядом, и наконец человек с ассирийским носом втиснулся к сержанту Ледерби. Тесно было всем, и слабые рессоры повозки жалобно застонали.

— На Ватерлоо! — раздался голос генерала.

— Поехали! — воскликнул Папа Шиммельхорн, наклоняясь вперёд и энергично качая педали.

Очертания фигур путешественников заколебались, тела окружило жемчужное мерцание. Их монгольские гости, слишком дисциплинированные, чтобы проявить хоть какие-то признаки страха, всё же с тревогой оглядывались по сторонам. Затем мир снова сформировался вокруг них, зелёный мир, полный воспоминаний о недавнем дожде — и о громе, громе в далёком небе и более близком грохоте от сконцентрированных орудий двух армий, сражающихся в долине на юге.

Генерал Поллард с точностью выбрал место и время их появления. Было, вероятно, около двух часов, и пехотные дивизии д’Эрлона, продвигаясь вперёд плотными фалангами, прорвались сквозь защитников Папелотте и Ла-Эй^{21}, рассеяли голландско-бельгийскую бригаду на все четыре стороны и наступали на гребень, где изготовилась к броску пехота Пиктона.

Теперь Субэдэй заинтересовался по-настоящему.

— Мы сами использовали такие громовые машины под Кай-фенг-фу, — прокомментировал он, — но ни разу в таком количестве и с таким эффектом.

В бинокль генерал рассмотрел контрудар Пиктона и увидел, как тот погиб. Затем его глазам открылось то, ради чего он и прибыл: великую атаку двух бригад тяжёлой кавалерии, союзной бригады, состоящей из королевских драгун, иннискиллингов и королевских шотландских серых, а также бригады лейб-гвардии, королевских драгунских гвардейцев и синих. Они с грохотом обрушились вниз на пехоту и французскую кавалерию, поддерживающую людей д’Эрлона. Они сметали всё на своём пути; а затем, игнорируя звуки собственных трубачей, призывавших к отступлению, пронеслись через долину прямо в самую гущу наполеоновских масс — где и были изрублены на куски.

Генерал Поллард поделился своим биноклем с Субэдэем.

— Ну, сэр! — воскликнул он. — Что вы об этом думаете?

— Сначала, — ответил покоритель Московии, — я думал, что они действовали хорошо. Но у них, похоже, мало здравого смысла или дисциплины. Им следовало немедленно перестроиться и отступить, потому что в таком случае они бы почти не потеряли людей и могли совершить ещё много великих подвигов. Кроме того, их лошади очень крупные, жирные и лощёные. Вероятно, они не могут позаботиться о себе сами, и их нужно кормить, как детей, и я сомневаюсь, что они могут вынести трудности лучше, чем лошади тевтонов и поляков.

Эта краткая критика ничего не потеряла при переводе, но не обескуражила генерала Полларда. Он объявил, что они переместятся на другой участок поля, и дал Папе Шиммельхорну команду пропустить час или около того. Когда они снова появились, маршал Ней только что бросил свои сгруппированные эскадроны на британскую линию, ведя атаку по грязной земле против орудий с двойным зарядом и подобных скалам каре британской пехоты. Они наблюдали, как эскадроны атакуют и рассыпаются, атакуют снова и погибают; и генерал, чуть не заржав от волнения, воскликнул, что если бы только ему довелось здесь командовать, то история была бы совсем другой!

Мнение Субэдэя о бедном Нее отнюдь не было лестным.

— Никогда, — заявил он, — я не видел командира со столь великим талантом к убийству своих собственных людей. Князь с Запада, вам придётся показать мне зрелища получше, чтобы впечатлить меня; пока что, даже с вашими громовыми машинами, я не видел ничего, что могло бы меня напугать, и никаких сил, с которыми мы не смогли бы справиться нашими способами ведения войны.

В этот момент они сами были атакованы небольшой группой отставших всадников, которые выглядели как полуобученные брауншвейгцы и были быстро отбиты двумя стрелами, выпущенными из лука младшего монгола, несколькими точными выстрелами из сержантского 45 калибра и одним быстрым рубящим ударом меча Торфинна. Четверо из них остались лежать на земле, двое, завывая, ускакали со своими товарищами, а сержант Ледерби получил себе на память отличную длинную саблю и драгунский шлем.

Этот инцидент повысил настроение Субэдэя, и когда пони времени перенёс их к Балаклаве, он даже с одобрением наблюдал за атакой тяжёлой бригады сэра Джеймса Скарлетта, состоящей из тех же полков, которые сформировали союзную бригаду при Ватерлоо, отметив, что этот командир, по крайней мере, был человеком дела, решительным и не идиотом. Однако атака лёгкой бригады всё испортила, и он ясно дал понять, что если бы лорд Кардиган был монголом, его ждала бы весьма мучительная участь.

Генерал Поллард был обескуражен. Он указал Субэдэю, что плохое командование не умаляет выдающихся качеств задействованных войск, от которых, под более компетентным командованием — например, его собственным — можно было бы ожидать множества военных чудес.

Субэдэй довольно любезно ответил, что сомневается в этом.

Следующей остановкой была Бренди-Стейшн, крупнейшее кавалерийское сражение Гражданской войны, и какое-то время генерал думал, что наконец-то начинает доносить свою мысль, потому что Субэдэй наблюдал за атаками и контратаками с всё возрастающим интересом, пока наконец кавалерия федералов, не сумев взять в плен Стюарта и его штаб, не отступила. Затем критика орлока развеяла его оптимизм, ибо Субэдэй больше всего интересовался маленькими громовыми машинами, которые носили в одной руке так много кавалеристов, как и сержант Ледерби. Для князя с Запада перспектива спасения западной цивилизации от монголов начала казаться довольно туманной.

Он осторожно посоветовался с графом фон Шиммельхорном.

— Я просто не понимаю этого человека, — сказал он. — Я показал ему в действии лучшую кавалерию Запада, и он совсем не впечатлён. Мы переместимся в Омдурман, и он сможет посмотреть, как британцы атакуют армию дервишей. Однако должен признаться, я не хочу слушать его комментарии, пока мы будем туда ехать. Папа, если ты не против, на этот раз я хотел бы сам оседлать пони.

— Ладно, зольдатик, — сказал Папа Шиммельхорн, искренне сочувствуя своему другу. — Только запомни — жми лишь на педали, унд не трогай больше ничего.

Он подождал, пока генерал сядет в седло, а затем присоединился к компании в коляске, едва сумев втиснуться рядом со своим названым братом, который, охваченный жаждой битвы, ворчал из-за того, что было упущено столько великолепных возможностей. Он подмигнул Субэдэю.

— Скоро, герр монгол, — пообещал он, — мы покашем фам кое-что, чего фы, возмошно, не забудете.

Генерал нажал на педали. Жемчужное мерцание вновь окутало их, и прошло несколько мгновений. Затем на землю внезапно обрушилось яростное жаркое солнце, подул горячий, словно из печи, ветер, их окружили выстрелы, крики и дикие вопли, и они оказались на поле Омдурмана.

Картографическая работа генерала была такой же точной, как и раньше, и регулировка устройств Папой Шиммельхорном была столь же чёткой — но Омдурман не был битвой, ведущейся по правилам. Там, где, согласно историческим данным, не должно было быть никого, оказалась толпа воющих дервишей. Двое из них мгновенно бросились на генерала со своими саблями; двое или трое других изо всех сил старались пронзить его копьями — и генерал Поллард отреагировал инстинктивно. Он вонзил шпоры в бока пони времени и резко осадил — или попытался осадить — влево.

Мгновенно битва исчезла; жемчужное мерцание мигало и гасло, колеблясь и дрожа; пони времени издал сухой, ржущий звук.

— Готт ин химмель! — закричал Папаша Шиммельхорн. — Зольдатик, что ты натворил?

Затем они оказались в другом месте и времени. На них почти опустилась ночь; в серо-чёрном небе не было видно солнца, и лил ледяной дождь. Явно шла война, но это была война, далёкая от Судана. Вдали слышалось рычание артиллерии и рёв разрывающихся бомб. В небе звучал угрожающий гул самолётов с поршневыми двигателями.

Пони времени и его коляска стояли в грязи на истерзанной взрывами земле, за густой живой изгородью, которая скрывала их от дороги. Рядом лежало несколько мёртвых немцев; немного дальше — несколько мёртвых американцев и один или два человека, которые, судя по каскам, могли быть британцами или канадцами.