Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 25)
Наконец они легли спать, и вскоре к Папе Шиммельхорну на цыпочках прокралась служанка, прошептала ему, чтобы он вёл себя тихо, как мышка, и провела его через секретный проход в покои Эрминтруды.
По настоянию графа (и Эрминтруды) они пробыли в Дракендоннерфельсе пять дней, пока быстрые гонцы сообщали об отступлении монгольских войск из всех тех европейских стран, которые они опустошили и оккупировали; и с каждым днём всё больше и больше вельмож, как церковных, так и государственных, прибывали в замок, чтобы отдать дань уважения своим великим спасителям; и каждую ночь служанка приходила на цыпочках в спальню Папы Шиммельхорна, чтобы провести его к милой киске.
На самом деле торжества могли бы затянуться на неопределённое время, если бы великий волшебник не похвастался князю пфальцграфскому о награде, которую он регулярно получал — что было бестактно с его стороны, поскольку самому князю никогда не разрешалось покидать поле зрения миссис Поллард. Действительно, она начала немного раздражаться. На третий день Торфинн Торфиннсон весьма официально попросил у князя руки Блюбелл, и князь переложил эту ответственность на супругу. Она, разумеется, спросила Блюбелл, и та сказала:
— Послушайте, миссис Поллард, дело не в том, что я не хочу готовить для вас. Вы и генерал были по-настоящему добры ко мне. Но если я останусь здесь и выйду замуж за этого здоровенного шведа, чёрт возьми, я не просто перестану быть никем, я стану баронессой. Это я буду говорить прислуге, что делать. Кроме того, как он говорит, у меня хорошие зубы, и у нас должны родиться очень хорошие сыновья, если мы поработаем над этим, — а у меня есть предчувствие, что так и будет. — Она снова покраснела. — И когда-нибудь у нас будет свой замок, и — чёрт возьми, миссис Поллард, — это не так уж плохо. Я выросла на ферме с туалетом на три дыры.
Миссис Поллард расплакалась, обняла её и сделала всё возможное, чтобы забыть, что ей будет очень трудно найти другого повара, и отдала ей всю свою бижутерию и настоящий маленький сапфир в качестве свадебного подарка.
Брак был торжественно отпразднован на следующий день архиепископом Альберихом, который отменил обычную церемонию оглашения ввиду высокого положения участников; а Папа Шиммельхорн, который в качестве названого брата жениха выступал шафером, подарил им свои последние оставшиеся часы с кукушкой, чтобы они повесили их над брачным ложем.
По настоянию миссис Поллард — она сказала генералу, что подцепила блох — они отбыли на следующий день, после того как Папа Шиммельхорн пообещал Эрминтруде вернуться как можно скорее. Им разрешили уехать только после того, как было произнесено много речей, поднято бесчисленное количество тостов и им преподнесли неисчислимое количество богатых подарков.
Затем, в большом зале, где миссис Поллард впервые появилась на волшебном коне, они попрощались. Папа Шиммельхорн поцеловал Эрминтруду и сел в седло. Миссис Поллард, плача, помахала Блюбелл на прощание. Генерал и сержант Ледерби отдали честь и щёлкнули каблуками. Раздались громкие ликующие возгласы собравшейся толпы…
И затем они вновь оказались между стойлами на конюшне Полларда.
— Что ж, — заметил генерал, — всё пошло не совсем так, как мне бы хотелось, но, по крайней мере, я видел Ватерлоо, Балаклаву и Бренди-Стейшн, — и, в конце концов, спас западную цивилизацию от монголов.
— Должна сказать, что приятно снова оказаться дома, — сказала миссис Поллард, — где меня ждёт горячая вода и прекрасный душ!
Миссис Ледерби встретила их у боковой двери. Она неодобрительно посмотрела на них, когда они вошли.
— Где ты был, Ледерби? — потребовала она. — Ты ушёл с генералом, и надеюсь, у тебя не было таких серьёзных неприятностей, как в тот раз в Форт-Майерсе. Но ты мог бы сказать мне, что тебя не будет целых два дня. Я уже собиралась звонить в полицию.
— Тфа дня? — воскликнул Папа Шиммельхорн. — Нас не было тфа дня?
— Совершенно верно, — сказала миссис Ледерби, — и эта бедная старушка ждёт вас здесь с самого завтрака. Изнервничалась, я полагаю, хотя она и старалась не показывать этого.
Внезапно Папа Шиммельхорн понял, что, возможно, его импровизированный ремонт пони времени оказался не таким тщательным, как он думал, — по крайней мере, в том, что касалось точности перемещения из прошлого в настоящее.
— Унд где эта старушка? — спросил он тихим голосом.
— Совсем недавно она сидела вот здесь, у окна, — сказала миссис Ледерби. — Я думаю, бедняжка высматривала вас. Интересно, куда она делась?
Папа Шиммельхорн почувствовал ужасное уныние.
— Зольдатик, — сказал он, — я думаю, нам, фозмошно, стоит пойти на конюшню и удостофериться насчёт машины фремени.
Генерал мрачно кивнул, и они вышли вместе.
Они вошли в конюшню. Пони времени и коляска исчезли. Там не было никого, кроме Мамы Шиммельхорн, которая кормила лошадей сахаром.
— Мама! — воскликнул Папа Шиммельхорн. — Где моя маленькая машина фремени?
Мама Шиммельхорн улыбнулась, и её улыбка не слишком тонко напомнила мужу о монгольском завоевании.
— Я нашала на рычаги, — сказала она, — унд затем она уехала. Но не фолнуйся. Фместо этого мы купим дер генералу подстафку для зонта ф дер прихошую.
Папа Шиммельхорн и сыворотка С.О.Д.О.М. {23}
Мама Шиммельхорн сама была виновата в том, что в преклонном возрасте восьмидесяти с лишним лет, пребывая в самом расцвете зрелости и мужской силы, Папа Шиммельхорн изобрёл свою сыворотку долголетия, предназначенную продлить человеческую жизнь — или, по крайней мере, жизнь Папы Шиммельхорна — на пятьсот лет. Если бы она не застала его на месте преступления с пышной сорокалетней вдовой Сиракузой и — после того, как её подозрения подтвердились — воздержалась от приглашения пастора Хундхаммера стать свидетелем крайне болезненной конфронтации, тот никогда бы не произнёс свою язвительную диатрибу о неблагоразумии старых мужчин, которые тратят свои последние годы на похоть и распутство, Папа Шиммельхорн не принял бы это так близко к сердцу, и Бамби Сиракузе не было бы нужды связываться с мафиозной семьёй, к которой принадлежал её покойный муж Джимми «Капризный палец» Сиракуза — хотя это, разумеется, произошло только после того, как они с Мамой Шиммельхорн заключили свой позорный союз.
Выслушав от супруги бесконечный список его измен, Папа Шиммельхорн при первой же возможности укрылся в своей подвальной мастерской. Именно там, в свободные часы, когда он не работал бригадиром на фабрике Генриха Людезинга по производству часов с кукушкой и не предавался своему более серьёзному хобби, его душа находила утешение, а гениальность воплощалась в полной мере. Но на этот раз он не находил утешения даже здесь. Нежно потрогав помятое левое ухо, за которое Мама Шиммельхорн привела его домой, и скорбно ощупывая повреждённые рёбра, по которым пришёлся удар острым наконечником её чёрного зонта, он уселся за свой рабочий стол. Там, перед ним, стоял его «Стэнли Стимер» 1922 года с открытым кузовом, выкрашенный в британский гоночный зелёный, на который он когда-то установил антигравитационное устройство собственного изобретения. Там была его сокровищница из старых велосипедных рам, выпотрошенных пишущих машинок, зазубренных шестерёнок и перепутанных пружин. Дальше лежали его свёрла и стамески, тиски, кучи древесной стружки и невероятные электроинструменты, по-видимому, извлечённые из мёртвых пылесосов. А рядом с ними сидел его старый друг Густав-Адольф, хлеставший своим длинным полосатым хвостом, громко мурлыкавший и, очевидно, наслаждавшийся пухлой мышью, которую он пожирал.
— Ах, Густав-Адольф, ты не понимаешь! — Напрягая свои могучие бицепсы, Папа Шиммельхорн удручённо застонал. — Посмотри на меня! Йа как нофенький — спроси мою маленькую Бамби, если не феришь! Но старый Хундхаммер праф. Мошет быть, фсего десять лет, мошет, пятнадцать — а потом больше никаких погонь за красифыми маленькими кисками. Фсе кончено — такая утрата!
При мысли обо всех дамах, молодых, средних лет, и даже хорошо сохранившихся пожилых, которым теперь суждено быть безвозвратно обделёнными, слеза выступила в уголке его ярко-голубого глаза; и Густав-Адольф, который прекрасно его понимал, заворчал в знак сочувствия, подтолкнул к нему лапой останки мыши и сказал на кошачьем:
— Давай, съешь это, приятель, и почувствуешь себя намного лучше!
Он немного подождал, и когда его предложение проигнорировали, философски доел мышь сам.
— Но дело не только ф кисках, — вздохнул Папа Шиммельхорн. — Такоф дер мир. Помни, Густав-Адольф, йа гений. Некоторое время ф Женеве герр доктор Юнг платил мне за то, чтобы йа сидел, слушая унд читая старые книги унд много глюпых нофых, а когда йа спрашифал его, зачем это надо, он просто усмехался и гофорил: «Не фолнуйся, Папа. Когда-нибудь оно фсплыфёт из подсознания». И он был праф. Унд ишшо, — он указал на недавно изготовленные великолепные часы с кукушкой, висящие на стене, — ишшо йа худошник. Смотри! Я сделал это для моей маленькой Бамби — единстфенные ф мире дер часы с кукушкой категории X, настроенные на дфенадцать позиций, унд с кфартетом кукушек фместо только одной.
С грустью он повернул стрелки на двенадцать часов. Квартет кукушек — два тенора, баритон, бас — услужливо вышел и пропел время.