Рэдрик Нанн – Разбивая безмолвие (страница 8)

Дверь в класс резко распахнулась, разогнав мрачную атмосферу солнечным лучом. Милн с гневным блеском в глазах окинул опоздавших девушек; его ненависть казалась несоразмерной их проступку. Это чувство, пламенное как низы Гриомора, стало Вейну знакомо так же хорошо, как запах дождя перед бурей.

Чувство, пугающее до содрогания, подобно отцовскому приказу всыпать десяток плетей за провинность, о которой узнаешь в момент приговора…

Вейн встряхнулся.

Тем временем Милн, с лицом, исказившимся от гнева, упрекал опоздавших студентов:

– Вы позор академии! В лучшем случае я дам вам лишь выговор, однако знайте: ваше легкомысленное поведение может привести к более тяжелым последствиям! Мое терпение имеет пределы!

Профессор Милн напомнил, что не все наставники проявляли снисходительность Грэймона, хотя, скорее, это лишь еще одна странность в уже богатом арсенале последнего.

– Все, что я пытался донести, не облачить в красивые слова, – вернулся к залу Милн, – вы должны увидеть это, прочувствовать сами.

Открылся занавес, явив актеров. Ученики Милна закружились в немом действе, сначала пропитанном любовью такой пылкой и всепоглощающей, что невозможно представить, как столько могло вместиться в маленьком человеческом сердце, а после – злобой и неприязнью, подобно той, что Вейн наблюдал несколько минут назад в лице господина наставника.

– Забавно, – тихо усмехнулся Вейн.

– Что именно? – шепотом переспросила Рене.

– Зачем смотреть на сцене то, что можно встретить в жизни?

– А ты часто переживаешь приступы ревности?

Так вот как называлось это странное негодование, отнимающее силы у влюбленных.

– Никогда. На что это должно быть похоже?

Между бровями Рене пролегла глубокая морщина, выражавшая задумчивость. Кажется, даже сами люди не могли найти объяснение тому, что испытывали.

– На страх потерять то, что очень любишь, – красоте формулировок ей однозначно следовало поучиться у Милна, – на досаду видеть в чужих руках то, что присвоил себе.

– Например, трон?

– Какой тебе еще, к черту, трон? Несвежей каши съел?

– Забудь. То, о чем ты говоришь, мне незнакомо, – надменно сжал губы Вейн, находя преимущество в том, что он не растрачивал себя на такие сложности.

– Ты никогда не любил?

– Нет.

Пока на сцене разворачивалось буйство эмоций, чересчур многогранное для того, кто вырос в недрах Гриомора, Вейн пытался найти название всему, что видел: жестам, выражениям лиц, связи первых со вторыми.

– Они играют жизнь, не прожитую нами, – вдруг снова зашептала Рене.

Некоторое время Вейн смотрел на нее, изучая в полумраке, будто видел впервые. Лицо девушки покрывала бледность, присущая уроженке севера, и эту бледность северного дитя еще более подчеркивали темные волосы и ледяное сияние серых глаз. Ее красота была подобна воплощению фантазии художника, стремившегося возвысить образ женщины до неземного совершенства. И чем дольше Вейн разглядывал Рене, тем сильнее мрачнел от уготованной ей участи.

Их взоры вновь пересеклись.

– Извини за вчерашнее, я был напуган.

– Так, может, ты и есть убийца? – без иронии ответила Рене.

– Тогда мне пришлось бы все отрицать в любом случае.

Рене не оценила шутки. Что и понятно: вряд ли после нашумевших событий у нее остались силы смеяться.

– Еще одно тело нашли сегодня утром, – уведомила она. – В башне мужских покоев.

– Откуда ты знаешь? – Вейн насторожился.

– Анри сказал.

Вейну все меньше нравился Анри. Возможно, следовало задуматься над предложением Рида…

– Уверен, актерское начало присутствует в каждом из вас, – Вейн не заметил, как завершилась постановка, и на сцену вновь поднялся господин Милн, – я намерен раскрыть его. Вот, вы, молодой человек, выходите ко мне, – указательный жест упал на Карвера.

Элиас Карвер пришел в смущение от множества взоров, но в тот же миг собрался с духом и поднялся на сцену, приняв величественную осанку, словно он был древним богом, что восходил над своим народом. Рожденный в Гриоморе, Элиас не мог позволить людям усомниться в собственном превосходстве, к каким бы казусам ни подводила жизнь.

– Расскажите о себе, явите нам вашу творческую натуру.

Губы Вейна плотно сжались в жесткую линию. Он верил, что Карвер грамотно распорядится возможностью предстать перед публикой.

Однако вряд ли удовлетворит Милна.

– Давайте поддержим юное дарование! – зашелся издевательскими аплодисментами Рид. – Сделаю за тебя задание по истории, Карвер, если бодренько станцуешь!

На Рида обрушилась тяжесть презрения Милна, усмирив веселый нрав. Золотые глаза выразительно сверкнули со сцены в свете огоньков, и, прокашлявшись, Карвер начал декламировать стихи с чувством, заворожившим зал чарующей волной:

Я верю в тень, что накрывает свет.

Она презренная, как умысел убийцы,

И, наложив на удовольствия запрет,

Не обещает от греха освободиться.

Кто гонится в пыли за чистотой,

Ошибочно сочтя ее свободой,

Тот, несомненно, обретет покой,

Но не познает истинной природы…

– Довольно! Молчите! – яростно прервал его Милн. – В благих стенах, тем более с моей сцены не должны звучать провокационные идеи. Возмутительная наглость, господин Карвер. Я обязан сообщить об этом руководству, чтобы решить вопрос о вашем исключении…

Вейн похолодел. Ему таким нелегким трудом удалось заполучить места в академии, что теперь он думал только о том, каких двойных усилий придется приложить, чтобы Карвер остался.

– Прошу простить, что говорю без позволения! – из зала поднялась светловолосая девушка с миловидным лицом. – Но ведь если вдуматься, стихи вовсе не о зле! Они о том, что праведный путь полон лишений и утрат, но стойкие будут вознаграждены небесами.

Милн озадаченно нахмурился, раздумывая над новой интерпретацией до тех пор, пока она полностью его не удовлетворила:

– Пожалуй, в этом что-то есть. Вы отлично видите затаенные смыслы, госпожа…

– Бертье. Вера Бертье.

Вместо заслуженной благодарности, Карвер впился в Веру недоуменным взглядом. Конечно же, читал он не о спасении души, но, хвала Кигдухасу, Карвер обладал умом, чтобы не возражать.

– Кто еще хочет выйти на сцену? – Милн отпустил его с миром.

Забавно, но в тот день набожная Вера Бертье, сама того не подозревая, сохранила демону право остаться. Вероятно, в будущем ей придется об этом пожалеть.

***

Гряда тяжелых облаков, замаячившая на горизонте еще утром, к вечеру обрушилась на Атрос проливным дождем. Капли кропили окна, скользили по стеклу безудержными ручьями. В сгустившейся под черными тучами тьме непогоды особенно ярко горели свечи замка.

И тем приятнее было находиться в обеденном зале за теплым ужином, пока снаружи осень ревностно заявляла о себе.

Сегодня Рене осталась без сопровождения Анри Лорана. Его место занял Карвер и с видом неоспоримого достоинства доказывал близ рассевшимся студентам несправедливость правил академии. Он не запечатлелся в уме как человек с неугомонным бунтарским духом (куда лучше это охарактеризовало бы Рида), но нельзя отрицать, что Карвер неявственно раздувал пламя мятежа.

Впрочем, не Карвер занял мысли Рене. Ее волновал и мучил Вейн – окутавший свою личность тайнами, но жаждущий кому-нибудь открыться. Милый в попытках заискивать расположение, но с властным характером, так прельщавшим девичье воображение. О чем, если не об этих чарах, предупреждал ее Анри?

Но какой сердцу прок от предупреждений? Пока оно молодо и не испещрено шрамами, голоса всего мира бессильны.

Утопая в раздумьях, Рене поднесла к губам сок алых ягод, поданный к ужину из двух блюд. Запах напитка показался ей необычным и даже слегка пряным, однако Рене не придала этому значения, посчитав предчувствие капризом воображения. В тот же миг к ней обернулся Карвер. Лицо молодого человека скривилось гримасой отвращения, как от несносного смрада, а увидев напиток Рене, золотые глаза распахнулись в ужасе. Порывистым взмахом, Карвер выбил чашу из руки девушки, не позволив ни единой капле коснуться ее лица.

– Не пей это!