Рэдрик Нанн – Разбивая безмолвие (страница 9)
С веером ярко-красных брызг чаша ударилась о пол. Оставшееся содержимое растеклось подобно крови из глубокой раны. В зале воцарилась тишина, по окнам отчетливее забарабанил дождь, усиливая нагнетание. Рене воззрилась на Карвера, как на умалишенного. Бесстрастие изменило ему, он сам оторопел.
– Прошу прощения, я сегодня чересчур перевозбужден после выступления, которое едва не стоило мне обучения в академии.
Он сорвался с места, как обожженный, и устремился прочь от взглядов. Рене не могла позволить Карверу уйти без объяснений. Стряхивая с себя остатки тупого оцепенения, она догнала его в коридоре и бесцеремонно преградила путь:
– Как это понимать?
Карвер опасливо огляделся по сторонам, убеждаясь, что очевидцев разговора не присутствовало.
– От него воняло смертью, – серьезно и даже с какой-то поучающей строгостью промолвил он, – напиток отравлен. Кто-то пытается убить тебя, поэтому будь любезна проявить осмотрительность.
– Ты чувствуешь запах смерти? – скептически сложила руки Рене.
– Его чувствуют многие люди, – Карвер пожал плечами, – например, те, кто отлично разбираются в ядах.
Рене была возмущена тем фактом, что кто-то покусился на ее жизнь и едва не завершил намерение успехом. В голове беспорядочным вихрем закружились догадки, но все голоса в унисон винили Грэймона.
Он постарается убрать свидетелей своего визита к алхимику.
Он знал, где достать яд.
Глава 5. Карвер снова облажался
С каждым днем осенью веяло все отчетливее. Сгинуло тепло, потускнели опустошенные слякотью парки, в явную враждебность обращалась погода. Солнце, украсившее золотом округу, тоже не выказывало дружелюбия. Лениво и полусонно оно выглядывало из-за серых облаков, чтобы посмотреть тусклым глазом на естественный порядок вещей.
Наблюдая из окон художественной мастерской, как ветер гоняет сорванные листья, Карвер все более проникался тоской. Унылое это время – осень. Похожее на созерцание медленной смерти и бесповоротный провал в осознание, что есть вещи тебе неподвластные.
Словно познав проблеск света в бескрайней тьме, Карвер вспомнил о том времени, когда был человеком, и с этим воспоминанием пришел образ его убийцы – подлого предателя. Прошлое водрузило непомерную ношу: помимо цели развеять над академией светлый туман набожности, Карвер возложил на себя бремя мести. Ему выдался случай вернуться в Атрос, и теперь тот, кто подверг его казни много лет назад, должен ответить за свой приговор.
Карвер вспомнил вероломный удар. И вспомнил, как готов был провалиться в объятия смерти только из нестерпимого разочарования…
Теперь же он исполнит блажь нести возмездие.
Надо ли говорить, что с такими ярыми мыслями учеба не слишком волновала Карвера. Он водил кистью по холсту без творческого энтузиазма.
Пока студенты в мастерской осваивали формы и законы светотени, госпожа Розетт расхаживала взад-вперед наставляя:
– Помните: искусство – это символы, через которые мы духовно осознаем мир. Оно дает нам возможность познать вершину блаженства, силу доброты, сострадание ангела и наслаждения дьявола… – она тотчас осеклась, отчаянно прикусив язык. – Прошу прощения, очевидно, это не то, что я хотела сказать. Задача искусства в исправлении души, конечно же. Поэтому лишь верные Богу смогут уразуметь красоту.
«И грязную цену святости», – Карвер злорадно усмехнулся. Ему приятно было слышать проблеск своих убеждений из уст Розетт. Он проповедовал власть дьявола не столько ради пари Авеата, сколько из личного отношения к Церкви.
Он знал истину. Знал, как сжатый в руке кинжал убивает праведность.
В художественной мастерской, наполненной ароматами свежих красок и древесной стружки, висело безмолвие, словно мир затаил дыхание в ожидании творческого чуда. Учеников не отвлекали ни ветер за окном, ни крики воронов. Карвер с любопытством заглянул в мольберт Вейна, но вместо ожидаемого натюрморта из фигур, взору предстал хаос: нечто размазанное и несуразное. Кисть не подчинялась Его Высочеству так же умело, как владел он мечом в бою, это досаждало принцу до глубины души. В отношении ошибок Вейн был удивительно раним.
Взгляд Карвера метнулся от этого безобразия к Риду, который с сосредоточенным выражением лица работал над своим полотном. Ох, Рид никогда не упустит случая продемонстрировать неординарность, он не стал копировать заданные формы, а вместо этого перенес на холст портрет Элиаса. Вышло превосходно. Линии кисти танцевали по поверхности, создавая образ, полный жизни и глубины.
– Переусердствовали с тенью, – раздался за спиной Карвера голос Розетт.
– В тени все самое интересное, вам так не кажется? – парировал тот.
Напускное спокойствие скрывало его озлобленное местью сердце.
– Возможно, – госпожа Розетт все более склонна была соглашаться с ним, – но тень зачастую прячет множество опасностей и неприглядных тайн.
– Стало быть, академии нечего скрывать.
В мастерской наступила мертвая тишина, рожденная интригующим поворотом беседы. Карвер мог держать пари, что всех интересовал ответ профессора – признает ли она угрозу в академии или станет все отрицать?
– Академия дает вам необходимое – образование, – Розетт держалась стойко, верная замалчиванию, – вы спрашиваете с меня больше положенного, Элиас.
Вейн оборотился к Карверу с легким наклоном головы, мол, следи за словами. Но Карвер уже не в силах был противиться запалу.
– Что же это за образование, где всякое упоминание греха табуировано? Разве можно прививать сострадание, не прибегая к примерам жестокости?
– Простите, госпожа Розетт, – уже знакомый голос вновь вызвался в момент, когда Карвер разрушал местные уверения, – позвольте возразить Элиасу. – На него вызывающе вперились голубые глаза Веры Бертье. – Для чего изучать примеры жестокости, когда все мы здесь стремимся к свету? Нами движут мудрость, добро и красота.
– Потому что без зла не отыскать путь добра. Без уродства не познать красоты, – на сей раз Карвер выражался осторожно, чтобы вновь не попасться на сеянии инакомыслия.
– Ни к чему проповедовать ересь, чтобы научиться отличать добро от зла, – возражала Вера. – Мы должны быть чисты душой и мыслями, чтобы элементарно соответствовать общечеловеческой морали.
– Вообще-то, зло всегда относительно, дорогая, – не сдавался Карвер. Каким бы героическим порывом ни руководствовалась Вера в классе Милна, какую бы признательность ни заслужила, сейчас она жутко докучала Карверу.
– А ведь это прекрасная тема для исследования, – скрестила руки госпожа Розетт. – Я предлагаю вам поразмышлять о грехе и покаянии в искусстве: про нравственные ориентиры, диктующие справедливость, и о том, что достойно прощения… Решено – семестр завершится чтением вашего доклада.
На пару секунд Карвер совершенно отупел. Слова Розетт воспринимались им какой-то шуткой.
– Госпожа Розетт, – твердый до этого голос Веры неловко дрогнул, – не поймите неправильно, тема очень интересная, и я готова взяться за работу, но, боюсь, с Карвером будет тяжело договориться.
– Полностью солидарен, – только и смог выдавить из себя Карвер в потрясении.
– Я хочу, чтобы вы пришли к согласию и предоставили нам единое мнение.
Карвер перевел взгляд на Вейна— вдруг принц охотнее заинтересуется исследованием. Но тот только качал головой: «Сам виноват, даже не проси у меня помощи».
***
Никогда еще Анри не видел Рене такой – одновременно преисполненной решимости и мрачного негодования. На лекции Грэймона она изменилась, словно водрузила на душу непосильный груз.
– Все в порядке? – Рене вздрогнула, когда Анри легонько коснулся ее плеча.
– Да, – растерянно отозвалась девушка, – а в чем дело?
– Ты словно намереваешься прожечь Грэймона взглядом.
– Просто… – Рене запнулась в поиске удачного ответа, – он мне не нравится.
– Ты в чем-то его подозреваешь.
Одним из первых Анри узнал, что помимо диакона в академии был убит студент. И пока Годвин Грэймон читал лекцию по своему обыкновению, будто ничего не случилось, Лоран поглядывал на Рене, предугадывая, как крепки ее подозрения касательно декана.
– Возможно, – согласилась она.
Анри был абсолютно убежден, что в глубине души Грэймон не образец праведности, но причастен ли профессор к убийствам? Разглядывая его, Анри видел человека, стремящегося к доброте, хотя внешность Грэймона склонила бы к обратному мнению любого, кто не имел с ним личного знакомства.
Его черты лица можно было называть грубыми, но оно излучало мир и дружелюбие, не оставляя места для дурного впечатления, в отличие от шрама, что пересекал щеку, как зловещая метка. Вероятно, шрам хранил благородную историю происхождения, что, отнюдь, не умаляло разбойничьего вида. Черные глаза, обычно добрые и простодушные, теперь выдавали тревогу суетливым движением. Безупречная репутация Академии Святого Анариела обязывала Грэймона хранить молчание о жутких событиях – держать такую тайну наверняка очень нервозно.
Если опустить все внешние особенности, господин декан отличался еще одной безумно занятной деталью. Той, что не дано распознать людям. Анри ощущал, как от него исходил холод, проникающий в душу ознобом, а запах сырой земли напоминал о заброшенных могилах. Что-то смертельное нависло над Грэймоном: он либо уже мертв, либо проклят.