Рэдрик Нанн – Разбивая безмолвие (страница 4)

Внешне холодный, но обаятельный Элиас Карвер целиком соответствовал своей неспешной рассудительной речи. Молодой, рослый – он мог бы стать героем дамских снов и посетить бы сны Рене, не будь излишне педантичным и тем отталкивающим для нее. Короткие каштановые волосы Карвер зачесывал набок, а его строгое, с тенью надменности лицо совмещало смазливость и непростой нрав. В золотых глазах значился пытливый здравый ум и опыт лет, гораздо больше тех, что можно было дать; Карвер выглядел не старше двадцати пяти.

– Что ж, по риторике вы претендуете на высший балл, но я решительно не согласна с вами, Элиас, – возразила ему госпожа Розетт, – каждый волен помышлять своим: праведной молитвой к Всевышнему ради спасения души, созерцанием или неодолимым влечением нырнуть с головой во власть грешных соблазнов. Академия ведет вас по пути добродетели из любви к Богу и законов нравственности.

– И все же дьявола не избежать: он был, есть и будет, – Карвер сцепил пальцы в замок и опустил на них подбородок. – Те, кто отрицают его власть, как правило, ограничены в свободе. Бог требователен к рабам, в то время как путь дьявола не заставляет отрекаться от себя и своих истинных желаний…

– Довольно, – прервала его Розетт, – не престало вести разговоры об искушениях и дьяволе, находясь на святой земле.

– Как скажете.

– Выходит, картинки не посмотрим?..

– Рид. – Ледяной, с вынужденным спокойствием тон Карвера осадил говорливого друга. – Затухни к бесу.

***

Все в академии было воздвигнуто на манер архитектуры храмов: куда ни глянь – всюду формы заостренных трилистников, барельефы с ликами ангелов и изваяния святых мучеников, апостолов, пророков – все выражающие одно чувство – чувство бренности бытия. Толстые стены из горного камня порождали ощущение отчужденности, и вместе с тем высокие окна из небольших кусочков стекла испускали достаточно света, чтобы наполнить пространство здания легкостью и теплом.

Обеденный зал не стал исключением. Роскошно обставленный, с высокими мраморными колоннами, переходящими в крестовые своды, и широкими проходами он завораживал масштабом. Длинные столы из массива дуба обслуживали люди в белых передниках, своим снованием напоминая Рене о первоклассности заведения.

Но куда полезнее стало бы знание о том, что позволило ей оказаться среди имперской элиты. Почему в самом большом государстве – Аклэртоне именно Рене, крошечная соринка без особого положения в обществе, заняла привилегированное место? Она не находила в себе стержня, который позволил бы увериться в своем праве быть здесь, в Академии Святого Анариела.

Рене начала ощущать себя самозванкой среди людей, определенно имевшими статус «студента» куда заслуженней.

Она опустилась на стул с высокой спинкой, искоса разглядывая помещение.

– Могу я присоединиться? – кто-то прервал дурной голос совести.

Рядом остановился молодой человек, которого Рене с трудом припоминала в плеяде своих однокашников. Его лицо казалось далеким от определений «миловидное» или «правильное», но тем не менее обладало шармом. Сильно выступающий подбородок производил впечатление властного человека, тонко очерченный рисунок губ подернут улыбкой с оттиском какой-то странной притягательной наглости, а непослушные вихры темных волос падали на лоб, напуская хулиганской небрежности.

– Прошу, – пригласила Рене и тут же осведомилась: – Как твое имя, студент?

– Анри Лоран, – коротко молвил молодой человек, усаживаясь рядом.

– Я Рене, – она протянула ладонь для пожатия. Приподнявшийся рукав платья обнажил линию нательного рисунка.

Лоран не ответил на жест, дав повод думать, что Рене вновь поступила вразрез приличиям. Впрочем, ее совсем не беспокоили приличия, она позабыла об учтивых словах, когда возбужденно решила увлечь того несчастного, что выбрал составить компанию именно ей.

– Откуда будешь, Анри?

Его грудь под белой ученической сорочкой стала вздыматься явственней от сбившегося дыхания. На Рене устремились синие глаза. В них металось столько мыслей, что определиться, какую следует озвучить, стало для молодого человека небыстрой задачей.

– Я из забытого края, ты о таком и не слыхала.

– Опиши его.

– Там темно и жарко.

– А ты оказался не дураком и сообразил убраться подальше, – не вдаваясь в географические подробности, усмехнулась Рене. По правде говоря, она не так хорошо знала мир за пределами академии, а потому поверила бы всему, что бы ни сказал Анри.

– Я жил в уважении и достатке, мне жаловаться не на что, – легкая улыбка тронула его лицо.

Подобающе человеку, знакомство с которым еще совсем свежо и наивно, Анри оставался для Рене темной лошадкой. Сдержанная натура скрывала многие черты его личности, и все впечатление строилось на том, что Анри не слишком болтлив.

Однако знакомство, несколько их сблизившее, подарило Рене спокойствие, ведь теперь ее одиночество, постепенно отнимавшее душевные силы, было разбито. Рядом с Анри угнетающие чувства померкли, а сама Рене несколько воспарила духом.

– Могу я узнать…

– Рене, – внезапно предупредил ее вопрос Анри, – извини, ты проявляешь излишнее любопытство ко мне. Боюсь, я этого недостоин.

– Мне показалось, мы могли славно скоротать ожидание обеда за болтовней, – Рене ничуть не растерялась от его резкого тона.

Анри не сдержал скромной улыбки, будто сочтя неутомимый нрав Рене умильным. Спустя две минуты молчания, отпущенных на осмысление их диалога, он неожиданно заговорил сам:

– Ты забавная, Рене. Позволь дать тебе совет: будь осмотрительна при выборе друзей. Академия – не самое радушное место.

Слова, что смутили бы любого студента, насторожили и Рене. Предупреждение Анри звучало так легко и понятно, буквально плавая на поверхности, но истинный посыл утопал на беспросветной глубине.

Рассудив, что в лабиринт интриг следует входить осторожно, шаг за шагом, Рене прикинулась, будто не заметила в совете предостережения:

– Здесь дружба не предусмотрена правилами, знаешь ли.

– Вдруг кто-то попытается убедить в обратном, – парировал Анри.

Он выказывал любезность, не омраченную притворством, но сам ни о чем не расспрашивал Рене. Да и нечего ей рассказать. Самое яркое знание о себе заключалось в трепете перед голодными глазами черного пса.

Мысль о звере пробудила в теле тревогу. Рене незаметно стащила столовый нож с литой рукояткой из бронзы и спрятала в широкий карман платья. Мимолетное ощущение металла внезапно почудилось до безумия знакомым, дарующим силу. Это несколько приоткрыло завесу тайны над прошлым, ведь с оружием при себе Рене преисполнилась уверенностью война, умеющего этим оружием владеть.

До академии Рене Рейнгад жила, повинуясь только свой воле, – теперь она убедилась в этом бесповоротно. Она обрела веру, что прежде была кем-то бо́льшим, чем глупой болванкой, действующей по указке постороннего замысла.

Растерянность, присущая последним дням, вмиг улетучилась. Рене готова была вернуть себе свою жизнь.

***

Несмотря на ясное солнце, согревающее зелень газонов, в воздухе уже ощущалось наступление осени. Она подкрадывалась незаметно, слегка овевая кожу прохладой и неся ненавязчивый запах первых упавших листьев, – еще не покрывших дороги золотыми коврами, но уже готовивших к сезону промозглых дождей.

Осень легко узнать. Здесь, на поверхности, она иная. С переменчивым настроением от аляповатого буйства цветов до унылых свинцовых туч; суетливая с началом сбора урожаев, но дарующая уютный покой после утомительного жаркого лета.

Хотя жаловаться на жару существу адского пламени было бы столь же нелепо, как если бы люди сетовали на то, что реки приносят воду, а колосья пшеницы – хлеб.

Вейн знал людей чуть больше положенного. Неутомимое юношеское сердце всегда тянуло познакомиться с миром за пределами родного Гриомора. Вейн тайно сбегал в лесистые снежные просторы, на высокие зеленые холмы с пологими скатами. Стремился к извечно ускользающему горизонту, где тлело закатное пламя и возрождался золотой рассвет.

Мир людей настолько потрясал струны души Вейна сродни мастерской игре на арфе, что будил в его безобразном от рождения существе романтическую натуру. Каждая книга, написанная рукой человека, будоражила юношеское воображение и заставляла изнывать от жажды новых путешествий по страницам. Чем чаще Вейн отдалялся от дышащих огнем скал, тем все более находил прекрасной ту жизнь, что лишена груза возложенных надежд.

Лишена адского труда никогда не подавать признаков слабости.

Тогда Вейн еще не знал, чем это обернется для него в будущем: заметив беспечность сына, Астромаф не сумел доверить ему трон. И теперь все сентиментальные чувства, всю любовь к рассветам и закатам Вейн готов был подавить ради теплого отеческого взгляда. Готов был сломать себя прежнего и собрать заново того преемника, которого можно с гордостью провозгласить достойным.

– Все даже сложнее, чем я думал, – Рид плюхнулся рядом с Вейном на скамейку, беззаботно раскинув руки на спинке.

В саду все дышало умиротворением. Студенты неспешно прохаживались по извилистым дорожкам, монахини заботились о кустах роз, готовя их к долгому зимнему покою.

– Ты о чем? – Вейн закрыл сборник философских трактатов о процветании государств.

– «Невероятные» истории о том, как очередного гения осенило слепить из дерьма шедевр, вгоняют в невыносимую апатию. Страшная это пытка, я тебе скажу…