Рэдрик Нанн – Разбивая безмолвие (страница 3)
Он нуждался в содействии Рида. Ставка слишком высока, права на ошибку нет, ведь ошибиться – значит окончательно разочаровать отца. Уж лучше умереть, чем провести остаток дней в тени его презрения.
Больше не вспоминая о минувшем столкновении, друзья достигли аудитории. Распахнувшиеся двери впустили молодых людей в огромное пространство зала. Озаренный дневным светом потолок с ликами ангелов придавал помещению сходство с дворцовыми палатами. Студенты, рассевшиеся на скамьях, ожидали лекцию с той тишиной и кротостью, с которой агнец повинуется судьбе искупить грехи человеческие своей жертвой.
Но более поразительным оказалось иное…
– Что б меня черти драли, – протянул на выдохе Рид, глазам не веря.
Преподавательскую трибуну занимал несостоявшийся дуэлянт со шрамом.
– Ну надо же, сам Ридан Сноу пожаловал, – одарил он прибывших взглядом, исполненным иронии, – не буду скрывать: я в самом деле запомнил имя студента, превзошедшего всех своей дерзостью.
Профессор долго и испытующе смотрел на соперника, точно ища причины для нового укола. При всем соблюдении требований ко внешности в облике Рида прослеживался какой-то призрачный оттиск небрежности. Вероятно, виной тому стали развязная вольность движений и высокомерная улыбка на неустрашимом лице.
– К вашим услугам, – отозвался Рид на грани хамства. Он явно был не сторонником притворных любезностей, когда гордость наступала на горло.
– А что насчет остальных? Представьтесь.
– Вейн Кларк.
– Элиас Карвер.
– Вы появились позднее меня, вас предупредили, что здесь строгая дисциплина с заботой о репутации?
– Пардону просим, – отвесил шутовской поклон Рид, отчего тонкие губы профессора вздрогнули в усмешке.
Изрядно утомленный фарсом, Вейн собрал всю силу голоса, чтобы твердо поставить точку в нескончаемом параде острот:
– Господин, прошу прощения за нашу бестактность, коей мне сегодня пришлось устыдиться.
– Извинения приняты. Проходите.
Вейн опустился на место рядом с Рене Рейнгард; она вряд ли подозревала об их заочном знакомстве и глядела на молодого человека как впервые. Карвер и Рид наспех влетели за скамью, будто опасаясь, что дружелюбие профессора закончится прежде, чем они сядут. Устраиваясь, Карвер ненароком пихнул Рида, чем спровоцировал агрессивный толчок в ответ. Стоило остановиться на этом, однако, выждав пару секунд, Карвер все же мстительно засадил Риду локтем в ребра.
– Бесишь, блохастый! – вспылил Рид и со всей злости так сильно ударил Карвера плечом, что тот вылетел с края скамьи.
– Я тебе башку отгрызу!
– Прекратите! – Вейна настигло столь неистовое бешенство, что ноты его голоса внезапно сплелись с чудовищным рыком, несвойственным человеку.
Рид изумленно округлил глаза, и это был тот самый редкий шанс застать его так откровенно сбитым с толку. Рене держалась невозмутимо, словно не заметив ничего странного, но смотрела на Вейна столь проникновенно и зорко, как если бы пыталась сблизиться, не проронив ни слова.
И если не голос демона привлек ее внимание, то что?
Вейн нескромно имел право полагать, что неискушенное сердце девушки соблазнилось обликом, пленявшим очарованием молодости и другими достоинствами. Вейн совмещал лучшее, что можно только взять от образцов мужской красоты. Выдающийся подбородок придавал виду силы и решительности, чувственные губы привлекали страстные взгляды, а выразительные, часто прихмуренные, как в задумчивости, брови подчеркивали глаза цвета темной хвои – все складывалось в гармоничное лицо, не обделенное восторгами.
– Повторю для новоприбывших: меня зовут Годвин Грэймон, я магистр искусств и наставник вашего факультета, – заговорил профессор, – моя задача воспитать из вас мастеров. Вы будете изучать живопись, скульптуру, архитектуру. Философию, риторику, религию. Исследовать труды выдающихся творцов и творить самостоятельно.
Перейдем к обязательной справке: Академия Святого Анариела учреждена в Атросе по приказу императора Тамсина II. Поскольку прежде образование осуществлялось только при храмах и монастырях, Церковь приняла непосредственное участие в основании. Небезызвестный пророк Анариел посвятил этому делу последние годы жизни. Он приложил руку к архитектуре, совершенствованию методик преподавания, возглавил работы. Для каждого приверженца бога участие в строительстве стало великой честью. За будущее священной академии сыны и дочери Всеотца готовы были умирать.
Однако взращивают здесь не только богословов. На факультетах преподают лекарское дело, алхимию, астрономию, искусство и право. Помня ценный вклад Анариела, замок носит его имя. При академии возведены храм и монастырская школа для молодых людей и девушек…
Рядом с Вейном раздался игривый присвист.
– Даже не думай, Рид, – откликнулся Грэймон. – Послушницы – девы непорочные, интерес к ним строго возбраняем.
На лице Рида отобразилось наигранное разочарование.
Пока Грэймон вещал основы, Вейн погрузился в невеселые раздумья. Он вновь дал волю помешательству, что сможет заслужить доверие отца, не допустить оплошности.
Если бы только Вейн знал, что чьи-то синие глаза, полные тайных замыслов, невидимо следили за ним со спины…
Глава 2. Осколки прошлого
На следующий день, покинув здание женских покоев, Рене первым же делом осмотрелась по сторонам. С бьющимся сердцем она искала черного пса – порождение злого духа, сил ненависти и мщения.
Какими бы деяниями ни запятнала себя Рене в прошлом, пес преисподней явился за ней вершить суд.
Убедившись, что засады нет и обороняться не от кого, Рене выдвинулась к аудитории, минуя оживленные толпы учащихся. В коридорах стоял нестройный гомон, но, как известно, едва раздастся звон часов – и все студенты стихнут, словно приняв учение о смиренности. Рене могла прибиться к будничным разговорам и сплетням, могла обрести место в обществе, но насколько это возможно, будучи чуждой всем и, в частности, себе?
Темный занавес, укрывающий правду о Рене Рейнгард, принудил ее к верности одиночеству.
В аудитории взгляд Рене – задумчивый и немного трепещущий от страха не знать саму себя, не знать никого вокруг – вдруг встретился с оценивающим взглядом Вейна. Молодой человек упорно покушался на свободу ее сердца, не имея на то умысла: он привлекал выдающейся красотой и нескрываемым любопытством к Рене.
Он заронял в душу темное смятение.
Лекцию об основополагающих началах искусства читала госпожа Розетт – женщина взбалмошная и чудаковатая на вид, но вместе с тем не лишенная обаяния. Непослушные кудри темных волос под стать неугомонному характеру хозяйки задорно пружинились; симпатичные черты лица – настолько мягкие, что можно даже описать как юношеские – особенно забавляли в проявлении эмоций, каждая из которых напоминала наивное удивление жизни. А рассказывала Розетт очень живо, захваченная темой почти самозабвенно.
– … Отправной точкой в выражении идеи часто становилась натура. В искусстве восхищение обнаженным телом – это отражение идеалов красоты. Однако, если взглянуть на произведения прошлого столетия, можно заметить, что изображения людей не всегда привлекательны. Кто может это объяснить?
Прежде гробовая тишина на скамьях стала звенящей.
– Стандарты красоты диктовала Церковь, – голос Вейна прозвучал под высоким сводом аудитории отчетливым раскатом.
– Верно, господин Кларк.
Он сидел рядом с Рене, одаривая ее беглыми взглядами, и каждый следующий обличал все больше интереса. Стоило признать, сам факт интереса – большего или меньшего – уже казался поразительным. С чего бы Вейну проникнуться к Рене симпатией? Вернее, к той бледной тени, что от нее осталась.
Рене отвечала его увлеченности, насупившись волком. Виделось ей в поведении Вейна что-то интригующее, навевающее флер присутствия мрачной тайны. Твердо отказавшись глядеть в его сторону, девушка рассчитывала отрешиться от этого прекрасного плутоватого лица, но забыть сладостную пытку проницательных зеленых глаз невозможно ни в умопомрачении, ни в яростном порыве души…
– Сударыня, – с фамильярной ласковостью обратился к профессору Рид, – а вам не кажется, что срам рисуют люди извращенного ума? – жеманность его телодвижений обличала издевку.
– Нет, не кажется. Натура – это не извращение и не сама цель художника.
– А смотреть на такие картины – грех?
– Нет, Рид.
– А если бы я был священником?
– Уверена, что не грех. Искусство – это не порок. И даже теперь Церковь допускает реалистичное иллюстрирование наготы с условием, что изображены не святые.
– А если смотреть и при этом… Ай! – Карвер заставил Рида вовремя замолкнуть, с силой отдавив ему ногу каблуком.
– Очевидно, мой дражайший друг хотел спросить, не двулично ли говорить положительно о привлекательности обнаженного тела в контексте искусства, но презирать всякое проявление похоти и прививать это презрение нам в стенах академии? – губы Карвера сложились в томную, ласковую улыбку, от которой неожиданно повеяло затаенной угрозой. – Зачем этот фарс, когда известно, что все мы ближе к дьяволу и искушение сильнее нас? Сильнее свода правил.