Рэдрик Нанн – Разбивая безмолвие (страница 2)

– Что ж, передаю вас в надежные руки, – улыбнулся Тремейн.

– Явиться вечером последнего дня – дурной тон, – тонкие губы Кроули дрогнули в недоброй усмешке, – здесь отсутствие манер нетерпимо.

Ситуация приводила Рене в замешательство и требовала от нее неизвестно чего – оправданий? Кроткого извинения?

Совесть молчала, а потому и Рене предпочла держать язык за зубами, хотя могла ли она усложнить положение, которому подверглась совершенно безотчетно и не по своей воле?

– Вам как раз представился случай предупредить госпожу Рейнгард о правилах, – ответил смотрительнице Тремейн. – Проводите ее в покои.

Получив наказ, смотрительница окинула девушку с пренебрежением, словно та принесла целую обузу хлопот, и велела не отставать. Не ощущая внутри склонности к послушанию, Рене отправилась за госпожой Кроули только из убеждения, что смирение наиболее уместно и правильно. Переступив через себя сейчас, она сможет выведать больше потом.

Голос предчувствий стал единственной движущей силой, а сама Рене – единственным человеком, заслуживающим своего доверия.

Через двор, все более закутывающийся во мрак темнеющего неба, Кроули вела Рене к восточному зданию, не прекращая толковать о безжалостности дисциплинарного комитета, о том, что стипендии скромные не от бедности академии, а от осуждения корысти. О запрете самовольно уходить с территории. О порядках женских покоев: нельзя свободно бродить после вечернего обхода, нельзя покидать спальню без ученического платья, нельзя приглашать мужчин… Рене соглашалась со всем – как будто у нее был выбор – хотя не совсем брала в толк, как запомнить столько запретов.

Уведомив напоследок, что утром девушке предоставят форму, госпожа смотрительница бесцеремонно указала на дверь спальни и удалилась. И хотя в безлюдном коридоре подрагивали лишь огни канделябров, Рене объяло плотными силками чувство, что она находится здесь не одна.

Закрывшись в комнате от всех мнимых неприятностей, Рене повалилась без сил на кровать. Уверенность не подводила девушку в одном – ее жизнь до академии канула в таинственную пучину неизвестности, будто память заботливо скрывала ранящие обстоятельства или нечто такое, что лучше запереть в небытие и никогда не доставать.

Возможно, куда больше следовало тревожиться из-за суровости местных приличий.

Вскоре сон унес волнения. Рене привиделись дикий лес с раскидистыми елями, снеговые северные равнины с сизыми очертаниями гор на горизонте и устремленные в небо трескучие костры. Ей грезилось как, внимая заунывным песнопениям, она выводила наскальные рисунки не то соком алых ягод, не то пролитой кровью…

Наутро в комнату заглянула госпожа Кроули, неся ворох одежды. Рене собралась было сбросить с себя дорожную рубаху, но смотрительница настойчиво не покидала спальни, по всей видимости, ожидая какого-то занимательного зрелища.

– Позабыли, где дверь?.. – Рене осеклась, вовремя спохватившись, что в этом странном месте поощрялось именуемое «манерами» подхалимство, – уважаемая леди смотрительница.

Рене обладала низким голосом, который при всей своей томной мягкости звучал хрипловато, как у личности, склонной к неумеренному курению. В ответ на дерзость госпожа Кроули, раздраженно, почти неприязненно морщась, сухо уведомила, где искать декана, и исчезла за дверью.

С первого дня Рене постигла, что, если научится угождать красивыми словами, к коим она была пока непривыкшей, это скажется положительно на грядущем расследовании. Вопрос «кто же все-таки обрел власть над ее прошлым, настоящим и будущим?» терзал нетерпеливым возбуждением.

Грядущие открытия обещали быть удивительными. Обнажившись перед зеркалом, Рене с интересом взглянула на руки, испещренные черными извивами рисунков. Густая, ничего не значившая вязь символов пролегала от запястий до плеч. Не менее животрепещущие вопросы порождали многочисленные шрамы на теле. В дорожном чемоданчике обнаружились гигиенические принадлежности, сменная одежда и белье, да такое, что Рене воззрилась с неподдельным изумлением. Батист и кружево – какая пошлость!

И все разрозненные звенья прошлого предстояло восстановить в общую цепь. Рене приняла игру оппонента, пожелавшего остаться неизвестным.

Облаченная в темное платье с высоким воротником – настолько убогое в своей скромности, словно в нем не следовало проявлять ничего, помимо робкой сдержанности, – Рене отправилась по указанию Кроули. Обласканный солнцем двор заполонили снующие студенты. Задавленные сводом правил, они неслись успеть ко времени из страха порицания. А потому округа быстро опустела.

Рене подняла глаза на часовую башню: стрелки курантов неумолимо приближали к началу занятий, а опоздать – значит вновь досадить кому-то своей невоспитанностью. Однако прекрасное стремление проявить себя с прилежной стороны вдруг сменило уже знакомое чувство чьего-то немого присутствия. Рене замерла: кто-то подстерегал ее совсем рядом. А поблизости никого – ни одного дисциплинарного смотрителя, готового броситься на помощь.

Чувство, приходившееся совершенно не по нутру, доставало из недр души опасения.

Из-за стройных колонн галереи на Рене внимательно глазела звериная морда с раскрытой пастью. Вооруженный острыми когтями и смертоносно здоровой челюстью, пес-исполин изучал девушку с плотоядным интересом. Алые, как грозное пламя, глаза вспыхнули голодом, наполнив сердце Рене волей к сопротивлению. Ее тело откликнулось подобно человеку, не чуждому солдатскому делу, – Рене приняла оборонительную стойку, готовясь встретить атаку.

Зверь недружелюбно оскалил пасть, явив огромные клыки…

Часы ударили десять. Тяжелый звон заполонил густым звучанием окрестности, вспугнув черного пса. Злобно клацнув пастью, как раздосадованный сорванным моментом, зверь бросился опрометью прочь сквозь арки и сводчатые галереи. Рене смотрела ему вслед. Напряжение в теле постепенно ослабевало, а разум подчинился тревожным мыслям.

Как велик соблазн принять минувшую встречу за обман воображения.

Дав себе время перевести дух, – уж эту небольшую провинность академия обязана была простить, – Рене поспешила укрыться в здании. И сколько бы она ни пыталась выдрать из памяти жуткую до тошноты звериную морду, полную жажды расправы, это оказалось не под силу.

***

А тем временем, пока госпожа Рейнгард пребывала в неведении таящегося зла, некто с глазами, искрящимися золотом, как в час заката, искоса наблюдал за ней, не поворачивая головы.

– Вейн, – растекся посреди коридорной тишины мягкий голос, – она здесь.

Тот, кого звали Вейном, оторвался от чтения «Общей теории ведения войны» и с трудом возвратился в жизнь, что вместо славы и власти послала ему участь приобщиться к академическим познаниям.

– Превосходно, – сдержанно отозвался он, убирая книгу под мышку.

Его не волновал улетучившийся звон часов, который сродни року вгонял студентов в трепет, – Вейн прибыл нарушать правила, а не садиться на их цепь невольником. Он подчинялся двум вещам: воле отца и жажде добиться признания.

– Готовы грызть гранит науки, дамы? – в их тихую идиллию вторгся насмешливый голос, а следом показался озаренный улыбкой молодой человек, носивший растительность на бороде и залихватски закрученные кверху усы.

– Готовы ли творить бесчинство? – со знанием дела поправил приятель с медовыми глазами. При всем их солнечном тепле они выказывали безучастие.

– О таком не нужно спрашивать, Карвер, – ответил молодой человек, кокетливо держа себя за кончик усов, – мы и есть бесчинство, – победоносно разведя руки в стороны, он отступал все дальше, чтобы явить себя друзьям во всем своим неподражаемом величии, как вдруг налетел спиной на прохожего и едва не сбил того с ног.

– Осторожнее! – пошатнувшись, бросил незнакомец. На присутствующих взглянуло лицо, искаженное возмущением и уродливым шрамом от нижней скулы до лба.

– Смотри, куда идешь! Жду извинений, или наша следующая встреча состоится только на дуэли!

Вейн – тот, что прижимал к себе «теорию ведения войны», и Карвер – ранее упомянутый как обладатель глаз необычайной красоты, следили за ссорой с интересом, не позволяющим встревать в развитие исхода.

Незнакомец ухмыльнулся:

– Вы же знаете, юноша, что дуэли караются здесь по всей строгости устава?

– Мне кажется, вы не из тех, кого испугал бы устав, – небрежный жест бестактно указал на шрам.

– И на чем же предпочитаете отстаивать свою часть? Шпаги? Пистолеты? – похоже, незнакомец совсем не воспринимал их перепалку всерьез.

– Шпаги – так меньше шума. Я подарю вам быструю смерть.

– Разумно. Могу я узнать имя своего оппонента?

– Ридан Сноу. Запомните его, оно станет последним в вашей жизни.

Сыпавшиеся угрозы неожиданно развеселили незнакомца. Он рассмеялся низким голосом, будто забавляясь шуткой, никому более непонятной:

– Что ж, господин Сноу, боюсь, мне нужно торопиться, я жутко опаздываю. А вы остудите пыл, и тогда мы, быть может, вернемся к вашему рвению сойтись на шпагах, – подведя черту их перепалке, он отправился своей дорогой, чем нанес по тщеславию Рида не менее болезненный удар.

– Трус! – бросил в спину разгневанный Рид. Его уже обуял азарт сразиться насмерть.

– Ты и дня не смог продержаться без ссоры, – строго заметил Карвер.

– Делай что хочешь, но не позволь убить себя, – добавил Вейн.