Ребекка Уэйт – Конец света (страница 8)

При этих словах она с таким подозрением посмотрела на Элинор, что та инстинктивно попыталась защититься:

– Нет, не буду.

– Отлично, – сказала Вера. – Так и решим.

И зашагала прочь, оставив Элинор в полном недоумении: как все это могло решиться так молниеносно и без всякого ее участия? На следующий день мисс Кристи сообщила, что она может переместить свои пожитки в блок, как только Памела уедет. Возражать на этом этапе было бы уже странно, так что соседство с Верой Кларк стало очередным событием в жизни Элинор, которое с ней просто произошло, а не было результатом сознательного выбора.

Теперь, пытаясь разрядить атмосферу шуткой, Элинор задумчиво сказала:

– Ну, если корабль действительно тонет, нам придется с этим смириться. – И игриво добавила: – Как музыкантам на палубе «Титаника».

Элинор рассчитывала, что Вера оценит ее внимание к изначальной метафоре, но Вера, пристально на нее посмотрев, сказала:

– Время от времени, Элинор, у вас возникают какие-то прискорбные фантазии.

Элинор пристыженно умолкла.

Тем не менее в конечном счете она оказалась права: когда почти через неделю после начала триместра вакансия наконец заполнилась, это и вправду оказалось интересно.

Это был мужчина.

Первое, что подумала Элинор, увидев его (мысль пришла сама, без всякого ее участия), – быть беде.

Он был не то чтобы хорош собой, но достаточно молод, чтобы девочки оживились, – на вид лет тридцать – тридцать пять. Элинор было бы трудно определить, что именно ее беспокоит – Мэтью Лэнгфилд казался совершенно нормальным молодым человеком, не представляющим решительно никакой угрозы. Разве что его преувеличенно учительский облик вызывал легкое раздражение, как будто он специально нарядился, пытаясь соответствовать платоновскому идеалу учителя-мужчины. Вельветовые брюки, рубашка (слегка помятая), твидовый пиджак (с заплатками на локтях). Русые волосы (взъерошенные). Чисто выбрит.

Элинор смогла все это заметить, потому что обстоятельства свели их за ужином сразу после его прибытия, через несколько дней после начала триместра. На вторую смену в столовой она пришла рано, последние девочки еще только уходили после первой. В этот день она заступала на дежурство в семь вечера, так что ей надо было побыстрее управиться с ужином. Почти никто из преподавательниц еще не пришел, и Элинор устроилась в одиночестве у края одного из длинных дубовых столов, где и приступила к не очень вдохновляющей порции рыбного пирога с овощным гарниром.

Она была погружена в свои мысли и не отрывала глаз от тарелки, поэтому, когда в поле ее зрения неожиданно опустился поднос, который держали две крупные руки, она вздрогнула. Руки (в манжетах) поставили поднос с другой стороны стола.

Элинор едва успела все это смутно осознать, и тут мужской голос с неожиданной церемонностью произнес:

– Добрый вечер.

Вот это он и был.

Элинор не то чтобы увидела его впервые. В середине дня она обнаружила, что главный внутренний двор в сопровождении мисс Кристи пересекает незнакомец с чемоданом в руке. Оценить его в тот момент было трудно, разве что отметить, что это человек высокий, светловолосый и, несомненно, мужского пола. Теперь Элинор подняла голову, встретилась взглядом с его голубыми глазами и, чувствуя, что некоторым образом попала в засаду, попыталась ему радушно улыбнуться, хотя ее рот был набит рыбным пирогом.

– Я Мэтью Лэнгфилд, – сказал он, садясь. – Учитель истории.

Элинор сглотнула, быстро протерла рот салфеткой и ответила:

– Элинор Олстон. Я преподаю географию.

– Географию! – воскликнул он с бо́льшим энтузиазмом, чем, по мнению Элинор, заслуживала эта информация. – То есть сможете мне помочь, если я потеряюсь. Планировка тут, кажется, довольно запутанная. – Он взглянул на нее с улыбкой.

Регионального выговора почти не было слышно. Элинор это показалось интересным. Некоторые его слова как будто слегка завихрялись, некоторые гласные звучали чуть площе или короче обычного. Уэст-Кантри? Восточная Англия? В любом случае малозаметно.

Он сидел напротив нее на скамье, с некоторым трудом пытаясь пристроить под столом длинные ноги. Внезапно ей показалось, что он слишком близко – стол был длинный, но узкий, их подносы почти соприкасались. Хорошо бы еще кто-нибудь к ним присоединился.

– Да, планировка и правда запутанная. Вы со временем разберетесь. – И, постаравшись придать голосу ободряющую интонацию: – Но ведь ваши уроки в Уэстоне – там преподаются все гуманитарные предметы. Так что если вы разберетесь, как соотносятся между собой Уэстон, Гэлбрайт и Школа, этого будет достаточно – по крайней мере, поначалу. Хуже бывает, если надо метаться между разными зданиями.

– «Школа»? – сказал он. – Это главное здание так называется?

Она кивнула:

– Не слишком конструктивно, я согласна.

– Наверное, тот, кто давал зданиям названия, к этому времени слегка устал.

– Ну, им не всем давали названия одновременно, – сказала Элинор и тут же спросила себя, с какой стати она это ему объясняет. Разумеется, он пошутил. Интересно, она что, утратила способность нормально общаться с мужчинами?

Он снова улыбнулся и взял вилку с ножом. Элинор почувствовала, что проникается к нему симпатией, и это ее удивило. Но его улыбка показалась ей какой-то пустой, отстраненной, почти как изображение улыбки, а не что-то настоящее. Мысль странная, но теперь она уже не могла от нее отделаться.

– Приятно, что здесь есть горячая еда, – сказал он. – И пирог. Здорово!

Элинор пожалела его: он в шаге от разочарования.

– Вы сюда долго добирались? – спросила она.

– Да нет, терпимо, – сказал он и сунул вилку в рот. Элинор увидела, как выражение лица у него на мгновение изменилось, но он решительно пожевал и проглотил. – Я выехал из Лондона на утреннем поезде.

– Из Лондона, – откликнулась она. – Вы там преподавали?

– Ага, – сказал он, подбирая с тарелки следующую порцию еды, на этот раз несколько осторожнее. – Вы знаете, из какой рыбы это сделано?

– Точно не знаю, – сказала Элинор. – Может быть, катран или сайда. Скумбрия и селедка тоже могут там присутствовать.

– Выраженный такой вкус, правда? – сказал он.

– Да, не понимаю, как у них так получается. Я обычно добавляю много соли и перца и представляю себе, что это копченая рыба.

Он задумчиво взялся за солонку.

– Должно быть, у вас тут часто бывает рыбный пирог, – сказал он, – на море-то.

– Не слишком часто, – сказала Элинор, чтобы его не расстраивать. – Вы до этого тоже преподавали в школе для девочек?

– Для мальчиков, – ответил он.

– Да? В какой?

Рот у него был набит, и он проглотил еду, прежде чем ответить.

– В Вестминстере.

– Ух ты, – сказала Элинор. – Наверное, там все совсем не так, как здесь.

– Пока не знаю, – сказал он и снова так же улыбнулся. – Сообщу через неделю-другую. Хотите воды? – Он взял два стакана, стоявших среди прочих на середине стола, и поставил ей и себе, налил в них воды из графина. – Вы давно здесь работаете?

– Около двадцати лет. – Сознаваться в этом незнакомцу ей не очень понравилось.

– Двадцать лет! – сказал он. – Наверняка знаете здесь все назубок. Сможете объяснить мне, что к чему.

Он почти очарователен, подумала Элинор, но очаровываться не спешила. Отчасти потому, что он явно пытался ей понравиться, и это ставило ее в тупик. И что-то странное было в его манере. Но неразумно же принимать его в штыки после столь короткого знакомства, особенно если учесть, что он, наверное, слегка растерян и думает о том, какое впечатление производит. Элинор и сама не может похвастать особой непринужденностью.

– Тут, конечно, многое изменилось с тех пор, как я пришла, – сказала она.

Впрочем, это была неправда. Подумав, Элинор решила, что школа почти нисколько не изменилась с момента ее появления в начале шестидесятых – да, может, и с момента прихода мисс Гамильтон в тридцатых. Мэтью Лэнгфилд, наверное, предполагал, что окажется в современном, бурлящем учебном заведении, которое воспитывает новых женщин и готовит их к будущей блестящей карьере. Ему еще предстоит узнать, что он попал в своего рода дыру во времени.

– Еще бы, – сказал он. – Хотя я надеюсь, что некоторые старые традиции сохранились. Преемственность – тоже дело хорошее. В Вестминстере, естественно, на традиции все молятся.

Элинор ответила не сразу. Она внезапно с беспокойством осознала, что и сама может считаться одной из старинных школьных традиций. Может быть, она, как и школа, не очень-то изменилась с течением лет. Ей иногда казалось, что она застряла. В следующем году ей исполнится сорок, она прожила больше чем полжизни и так мало сделала.

Она с облегчением увидела, что к ним с подносами приближаются Труди Пирсон и Линда Фокс, хотя вид этой парочки редко вызывал у нее облегчение. Обе преподавали литературу и любили декламировать стихи без предупреждения (особенно Теннисона, которого они боготворили). Труди было под тридцать, и наружностью она обладала неземной – бледная настолько, что кожа казалась почти прозрачной, а волосы, брови и ресницы почти белые. У нее было множество старомодных халатов, которые она живописно расшивала золотой и серебряной нитью и надевала к ужину, несмотря на очевидное неодобрение мисс Кристи (они с Труди по-разному смотрели на то, что можно отнести к вечернему туалету, а что к ночному белью). Линда была немного постарше, очень худая, с большими темными глазами слегка навыкате. Главное, что Элинор знала про Линду, – она родилась прямо в плодном пузыре, с волосами на голове и полным набором зубов. Элинор ее никогда не расспрашивала, но Линда часто рассказывала об этом, особенно за едой.