Ребекка Уэйт – Конец света (страница 7)

– Не думаю, – сказала Ида. Она протянула Софи ключ, чтобы та убедилась сама.

– Да, действительно семь, – нахмурилась Софи. – Не может быть, чтоб они так с тобой поступили, особенно учитывая, что ты наполовину сирота.

Ида уставилась на нее.

– Давай, иди за мной, – сказала Софи.

Она подвела Иду к концу коридора, и они поднялись еще на несколько ступенек. Наверху была дверь, а за ней еще одна, и на ней красовалась цифра 7.

– Они ее сюда отселили подальше от всех, в пристройку, – прошептала Софи.

– Кого? – спросила Ида тоже шепотом.

– Луизу Адлер, – прошипела Софи, многозначительно подняв бровь, как будто само имя должно было все объяснить.

Она неуверенно подняла руку и тихонько постучала в дверь. Они подождали. Ида затаила дыхание. Когда никто не ответил, Софи сказала с явным облегчением:

– Наверное, ее нет. Попробуй свой ключ.

Ида вставила ключ в замочную скважину, открыла замок и толкнула дверь. Перед ней была маленькая комнатка с двумя узкими кроватями у противоположных стен, с комодом в ногах каждой кровати и маленькой раковиной в углу. Здесь явно кто-то жил. На одной из кроватей валялась скомканная одежда. На прикроватном столике – баночка крема, на подконнике громоздились стопки книг. На подушке лежала книга обложкой вверх, наполовину прикрытая одеждой. Иду поразила необычная картинка на обложке. Там была изображена человеческая голова. И то место, где должен быть рот, было заклеено странной, бледной, сморщенной кожей. А одно ухо деформировано так, что оно напоминало конический конец трубы. Крошечные ручки и ножки гротескно торчали из-под того места, где должно было быть тело. Ида прочитала заголовок: «У меня нет рта, но я должен кричать»[3].

– Просто оставь здесь вещи, – сказала Софи, – и пошли на ужин. А распакуешь все потом. Тебе нужен туалет? Он внизу. Можем остановиться по дороге.

Когда Ида заколебалась – она все еще рассматривала странную обложку книги, – Софи сказала:

– Если мы поспешим, то можем избежать встречи с Луизой Адлер. Так будет лучше.

– Но мне-то придется с ней встретиться рано или поздно, – сказала Ида, – раз уж мы живем в одной комнате.

– Тебе придется, – согласилась Софи. – А мне нет.

Наступила пауза, и Софи жизнерадостно добавила:

– Может быть, ты тоже сможешь найти какой-нибудь способ с ней не встречаться. Например, будешь притворяться спящей каждый раз, когда она приходит, а с утра вставать пораньше и уходить до того, как она проснется. Ты так неделями сможешь с ней не видеться!

– А что с ней не так? – спросила Ида, торопливо спускаясь по ступенькам вслед за Софи.

– Ну, это длинная история, – сказала Софи. – Но нам надо торопиться, а то останемся без жареной картошки.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

31 октября 1984, пятница

Действия психопата-отравителя в школе-интернате для девочек – вроде бы не слишком правдоподобная версия, нет? Полиция полна решимости отыскать такового, но, как ты мне не раз говорил, не стоит хвататься за самую дикую версию в надежде сделать свою работу поинтереснее.

Попытался тактично внушить это сержанту полиции, но он не прислушался.

С другой стороны, полицейские, конечно, вряд ли найдут отравителя, но, по-моему, случай может оказаться весьма любопытным.

Джордж, а тебе прямо так трудно снять телефонную трубку, когда тебе звонят, да?

4

Во время каникул школу посетила смерть.

– Естественная смерть, – сообщила на собрании мисс Кристи.

Элинор сочла это уточнение избыточно театральным.

Все, разумеется, уже знали, что бедная мисс Гамильтон, пожилая учительница истории и старейшая сотрудница школы, скончалась незадолго до начала триместра. Собственно, мисс Кристи и заметила, что мисс Гамильтон против обыкновения не пришла к вечерне, и распорядилась, чтобы кто-нибудь ее проведал. Мисс Гамильтон обнаружили в ее классной комнате – она неподвижно сидела в учительском кресле. Подготовка к занятиям подступающего триместра была в разгаре, и казалось, что она просто заснула.

– По крайней мере, она умерла за любимым делом, – заметила Маргарет Гоббс, другая учительница истории. – Планировала урок о Вормсском рейхстаге.

Милая мисс Гамильтон, подумала Элинор. Когда она сама пришла в школу, почти двадцать лет назад, только-только закончив образование и не горя особым желанием преподавать географию, мисс Гамильтон была к ней очень добра. В те времена Элинор с трудом справлялась даже с классом самых послушных девочек. По всей видимости, ее учениц не слишком увлекали эрозия почвы и дрейф материков.

– Помните, что вы все в одной команде, – сказала ей тогда мисс Гамильтон. – Даже если кажется, что это не так. Представьте, что так, и тогда поверите сами – а потом и девочки подтянутся.

Это был довольно современный и, между прочим, эффективный подход. Или, может быть, мисс Гамильтон просто была совершенно уверена, что Элинор всему научится, что ей не придется с позором увольняться, отработав свой первый в жизни триместр.

Смерть мисс Гамильтон ставит их в несколько затруднительное положение, сообщила мисс Кристи, но тут же оговорилась:

– Я не склонна считать, что это входило в намерения мисс Гамильтон.

Триместр начинался меньше чем через неделю, и теперь некоторые классы остались без преподавателя истории. Кому-то придется ее заменять, пока не найдут постоянного сотрудника. Мисс Кристи сказала, что уже занимается этим.

Все жалели мисс Гамильтон, но мысль о появлении нового коллеги взбудоражила их интерес. Элинор поделилась этим соображением с Верой Кларк, латинисткой, с которой они жили в одном блоке.

– Да глупости. Ничего интересного. Будет все то же самое, – сказала Вера, безрадостно помешивая ложкой в стакане овалтина. – Кристи шею сломает, пытаясь в это время года кого-то найти, и даже если ей чудом удастся отыскать кого-нибудь приличного, нормальных денег все равно нет, так что никто приличный сюда не приедет.

– Но наши девочки такие замечательные, – сказала Элинор, чувствуя, что разговор надо слегка насытить положительными эмоциями.

– Замечательные? – переспросила Вера. – Да в основном просто дурехи. Одна надежда: кто-нибудь из совсем молодых, с непросохшим дипломом, ничего еще не понимает. Пышет энтузиазмом и при этом готова работать за гроши. Продержится тут триместр или около того, поймет, что это страшная ошибка, и сбежит в нормальную гимназию, мы глазом моргнуть не успеем.

– Да ладно, – сказала Элинор. – Это слишком уж пессимистично.

– Достаточно взглянуть на корабль, чтобы понять, что он тонет, – сказала Вера.

– Может, ее взбодрит непростая задача, – предположила Элинор.

– Не сомневаюсь, что команду «Титаника» взбодрила непростая задача, стоило им увидеть айсберг, – сказала Вера с довольно обидным призвуком сарказма.

Элинор часто казалось, что Веру она раздражает. Они жили в одном блоке уже три года, с тех пор как Памела Гаррисон, прежняя Верина соседка, к изумлению всего коллектива, вышла замуж и покинула школу. До того Элинор жила во вполне удовлетворительной отдельной комнате – правда, санузел располагался в коридоре и его приходилось делить еще с несколькими преподавательницами, но зато в комнате ей была доступна такая роскошь, как собственный чайник и электрическая плитка. Двойные блоки были побольше – с общей гостиной, санузлом и двумя отдельными спальнями, – и о них обычно все мечтали, но таких было всего три, и шанс поселиться там выпадал нечасто, потому что в целом учителя, оказавшиеся в школе Св. Анны, не относились к людям, которые пытаются найти какую-нибудь возможность улучшить свое положение, да и возможность улучшить положение им обычно на пути не попадалась.

В один прекрасный день, за завтраком, вскоре после того, как о скором отбытии Памелы Гаррисон стало известно, Вера промаршировала к столу Элинор.

– Пэм уезжает, так что в моем блоке появляется место, – сказала она. – Его, естественно, надо будет занять. Кристи ни в жизнь не оставит мне обе комнаты.

– Да, вряд ли, – согласилась Элинор, не вполне еще придя в себя после такого вмешательства в мирный процесс поглощения овсянки.

– Я подумала, может, вы захотите, – сказала Вера.

Элинор изумилась. С Верой они были знакомы неплохо – что неизбежно для постоянных сотрудников небольшой школы-интерната, – но она никогда не считала ее подругой (впрочем, если решить, что слегка опасаться подруги – это нормально, тогда да), у них никогда, как мог бы выразиться кто-нибудь из девочек, не «щелкало». Вера была на пятнадцать лет старше Элинор и не слишком походила на учительницу латыни (Элинор представляла себе, что учительница латыни должна быть педантичная и тихая – собственно, вроде нее самой). У Веры же был облик человека, видавшего виды, и бесцеремонная манера, которая больше подошла бы учительнице физкультуры – вроде тех, что мучили Элинор, когда она сама училась в школе много лет назад. Однако Вера преподавала латынь скучающим школьницам вот уже почти три десятка лет, так что удивляться нехватке деликатности, пожалуй, не приходилось. Она обожала Тацита, всячески одобряла Цезаря, а Овидия находила легкомысленным. К Катуллу она относилась со слегка неожиданной нежностью – примерно как к любимому, но непутевому племяннику.

– Лучше уж вы, – продолжила Вера, – а то Кристи мне кого-нибудь еще подсунет. Бог знает, с кем тогда придется иметь дело. С кем-то из словесниц наверняка. У меня нервов не хватит после долгого дня слушать дома, как кто-то рыдает над Вордсвортом. А вы тихая и мне особо мешать не будете.