Ребекка Карвальо – Соль и сахар (страница 55)

– Вы не имели права! Что вы ей сказали? Вы причинили ей боль?

Его глаза расширяются.

– Ларисса, нет. Нет. Я должен был увидеть ее… Я не cмог найти в себе силы сказать ей, как мне жаль… Не cмог… Не cмог сказать… Но я думаю, она поняла. Я… я пытаюсь убедить себя, что она поняла… И она… Она мне доверилась. Рассказала о «Соли». О том, что финансы в плохом состоянии. И она сказала, что собирается сказать Элис, чтобы она продавала пекарню. Она собиралась сказать Элис, чтобы та отпустила ситуацию… Чтобы начать с тобой новую жизнь, в которой вы обе будете свободны.

Это мамины слова. Неужели бабушка действительно ему доверилась? Нет, бабушка никогда бы этого не сделала. Она ему не доверяла.

Но опять же, бабушка, которую я знала, никогда не посоветовала бы маме продать «Соль».

Теперь я уже не уверена, в самом ли деле я вообще ее понимала. Я не знаю, чему верить.

– Я должен признать, что «Сахару» тоже пора закрывать двери, – добавляет он. – В этой экономике никого не интересует домашняя выпечка. Там есть место только для крупных промышленных пекарен. Я был упрям и не видел этого раньше.

В моем горле образуется болезненный комок. Если «Сахар» сдастся, то для «Соли» – или для других соседей – надежды не останется.

– Вы всю свою жизнь боролись за свою пекарню. Как вы можете вдруг взять и отказаться от своего собственного дома?!

– Я уже не тот, что прежде. – Его взгляд слишком долго задерживается на бабушкиной могиле, и у меня возникает ощущение, что сеу Ромарио говорит это и ей тоже. Он оглядывается на меня.

– Моя дочь устала, и она беспокоится о моем здоровье. Я надеялся, что мой внук позаботится о «Сахаре», но знаю, что он снова уедет, как только окончит школу. Он не любит «Сахар», как я надеялся, и мне надоело с ним ссориться. У меня больше нет причин держаться.

Я вижу слезы, которые он пытается скрыть. Я знаю, что он не до конца сдался.

Он нежно касается могилы рядом с бабушкиной. Могилы отца.

– Габриэль был чертовски хорошим работником, – говорит он. – Не умел ни готовить, ни печь, но заслужил свое место в моей пекарне.

Я не могу удержаться от улыбки. Я этого не знала.

– Папа не умел готовить?

– Габриэль? Даже кастрюльку риса не в состоянии был сварить. Но этот парень разбирался в бухгалтерии так, словно родился администратором. Настоящий гений. У него был настоящий талант вести дела «Сахара», как у моей матери. Он смотрел на все это, как на какой-то особый рецепт, который никто из нас не в состоянии прочитать. Если бы он был здесь, я знаю, «Сахару» ничего бы не угрожало. Я скучаю по нему каждый день. Мне не хватает его советов.

Я понятия не имела, что папа так много значил для него. Больше, чем служащий. Больше, чем протеже. Папа был ему как сын, судя по печальному взгляду, который сеу Ромарио бросает на его могилу.

Раньше я задавалась вопросом, насколько отец был вовлечен во всю эту вражду, и какую, должно быть, бурю вызвало то, что он влюбился в маму. У меня возникает чувство, что в истории моих родителей есть нечто большее, чем мама хотела бы мне рассказать.

– Вы… скучаете по моему отцу? – спрашиваю я.

– Каждый день! – не задумываясь, отвечает сеу Ромарио, и я слышу в его словах столько боли, что у меня наворачиваются слезы. – Я даже скучаю по его неуклюжести, – криво усмехается он, совсем как Педро. Вернее, наоборот. – Габриэль был единственным, кто меня понимал. Понимал мое виˆдение «Сахара». Верил в традиционные рецепты. Любил мамины пироги с гуавой. Заботился о «Сахаре» так, как никто никогда не будет забо- титься.

– Педро тоже заботится, – вырывается у меня, и сеу Ромарио выглядит немного озадаченным.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает он.

Может быть, я перешла черту. Я не должна заступаться за Педро. Но сеу Ромарио смотрит на меня выжидающе, словно человек, который хватается за соломинку, и я ничего не могу с собой поделать.

– Оттуда же, откуда вы знаете, какие у бабушки любимые цветы, – говорю я и замечаю в его глазах искру понимания.

Я пришла на кладбище, чувствуя себя такой потерянной, но мне интересно: а вдруг это бабушка привела ко мне сеу Ромарио, чтобы он оказался рядом, когда я не смогла услышать ее сквозь всю эту боль. Чтобы объяснить, что она просто пыталась уберечь меня и маму. Сеу Ромарио смотрит на бабушкину и папину могилы, и я вижу в его глазах нежность, которая возрождает во мне надежду на будущее. Вражда однажды закончится. Я просто это знаю.

– Спасибо вам за то, что вы любили бабушку и папу, – говорю я.

И он вдруг разражается рыданиями. Хотела бы я знать, что сказать. Что сделать, чтобы утешить его. Но теперь, когда я знаю, что он на самом деле чувствует, я не сдерживаю собственных слез, как в ту ночь, когда он пытался выразить нам свои соболезнования. Мы плачем вместе.

– Это правда! – признает он. – Я любил ее и так и не смог сказать ей, что люблю! И я любил Габриэля как сына. Вот почему я до конца жизни обречен нести вину за потерю их обоих! – Он не может отдышаться, и я стою рядом с ним, беспокоясь о его давлении. Его плач перерос во что-то более болезненное. Что-то, что выглядит так, словно вгрызается ему в грудную клетку, бог знает сколько удерживаемое в ловушке. Я вытираю глаза тыльной стороной ладони, пытаясь уговорить его успокоиться, не позволить горю захлестнуть его, ради его здоровья.

– Давайте я принесу вам немного воды, – предлагаю я.

Но он отрицательно качает головой.

– Я потерял их! – снова восклицает он.

– Вы их не теряли, – говорю я, и в моем голосе слышится душевная боль. – Их забрали бабушкина болезнь и несчастный случай с папой. Пожалуйста, не вините себя за то, что нам неподвластно.

Он снова качает головой, ему все еще трудно говорить.

– Я подвел ее! И подвел Габриэля! Я… я прогнал собственного крестника!

Крестника?! Я так ошеломлена, что смотрю на него, не в силах больше вымолвить ни слова.

Он хватается за край папиной могилы, как будто боится, что под ним разверзнется земля.

– Он мертв! Он мертв… из-за меня!

41

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 19 ИЮНЯ

– Папа был крестником сеу Ромарио?!

Какой бы спокойной ни пыталась я казаться по дороге домой с кладбища, слова вырываются из меня, едва я вижу маму на кухне «Соли».

В том, как она смотрит на меня, есть пугающая напряженность. Драматизм долго хранимого секрета.

– Это неправда, – автоматически отрицает она. – Кто тебе сказал?

После того как я проводила сеу Ромарио домой, чтобы убедиться, что после стольких пролитых слез с ним все в порядке, он попросил меня забыть все, что он говорил. Попытался пойти на попятную, сказав, что только считает себя крестным отцом, а Габриэль на самом деле не был его крестником, но я знаю: то, что он сказал мне на кладбище, было правдой.

Чего я не знаю, так это почему я – последний человек, узнавший, что мой родной отец был практически Молина.

– Не важно, кто сказал. И тебе не нужно это отрицать. – Я подхожу на шаг ближе к маме. – Все в порядке. Ты можешь сказать мне правду.

Мама сжимает кулаки над прилавком, костяшки ее пальцев белеют.

– Я считала, что защищаю тебя, – говорит она со вздохом, наконец сдаваясь. – Сеу Ромарио всегда был манипулятором. Он спросил твоего отца, не хочет ли тот стать его крестником, прекрасно зная, что у Габриэля не осталось семьи во всем мире. Заставил его почувствовать себя так, словно его усыновили. Манипулировал, конечно, чтобы навсегда заставить Габриэля чувствовать себя морально обязанным «Сахару».

Так, значит, это правда. Я должна бы разозлиться. Но, как ни странно, я испытываю огромное облегчение, услышав правду о прошлом папы и Молина. Я понимаю, что причина – в том, что мы с мамой…

Мы разговариваем друг с другом. Наконец-то.

– Почему ты мне не сказала?

– Не хотела, чтобы ты росла, думая, что твой отец тоже был врагом!

– Папа никогда бы не стал мне врагом. У него могла быть фамилия Молина, и мне было бы все равно. Он мой отец. Я все равно его люблю.

Мама обхватывает себя руками и разражается рыда- ниями.

– Мне нужно было защитить его память, – тяжело дыша, говорит она. – Ты говоришь, что все еще любишь его, но моя родная… моя родная мать видела в нем Молину! И ты не представляешь, через сколько страданий мы с ним прошли из-за этого! Я должна была… Ларисса, я должна была убедиться, что ты свободна от тех же сомнений – любых сомнений – относительно твоего отца.

У меня сводит живот.

– Бабушка не любила папу?

От потрясения мой голос звучит так тихо, что я удивлена, что мама меня вообще слышит.

Она кивает, ее глаза блестят от слез.

– Она видела в нем одного из них. Долгое время она ненавидела Габриэля.

Это уже слишком.

– П-почему?

– Потому что Габриэль считал, что нашим пекарням лучше быть союзниками, чем врагами. Потому что какое-то время я тоже в это верила, и она винила его в этом. – Мама прикусывает нижнюю губу, чтобы сдержать боль от воспоминаний. – Однажды мы с твоим отцом решили испечь пирог «Соли» и «Сахара» в качестве символического жеста. Мы были глупы. Но мама и сеу Ромарио поймали нас. Они не понимали, что мы пытались сделать. Мама хотела, чтобы он держался от меня подальше. Молина назвал его предателем. И тогда мы покинули Олинду. Поженились без их благословения.

Меня начинает обволакивать вся правда о вражде наших семей.