Ребекка Карвальо – Соль и сахар (страница 56)

Удушающая правда.

Я смотрю на потолок, и все светильники вращаются, вращаются…

– Это не та бабушка, которую я знала…

– Я знаю, тяжело слышать, что у человека, которого ты любишь больше всего, есть свои убеждения, но, честно говоря, Лари, это не значит, что она не любила тебя, и это не значит, что ты должна перестать любить ее.

Я не знаю, что причиняет больше боли. То, что бабушка ненавидела папу. Или то, что мама думает, будто я бы отвернулась от него, если бы узнала, что он – крестник сеу Ромарио. Все это превращается в один большой, уродливый комок боли, который высасывает из комнаты весь кислород.

Я неуклюже лезу через заднюю стойку, опрокидывая какую-то посуду, пока мне не удается широко распахнуть окно. Некоторое время сижу на подоконнике, вдыхая задувающий внутрь холодный ночной ветерок.

– Лари, поговори со мной.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

– Что случилось, когда ты забеременела? Когда твоя мама услышала, что у тебя будет ребенок от мужчины, которого она считала Молиной? Она и меня возненавидела?

Мама выглядит озадаченной.

– Лари, нет. Бабушка тебя любила.

– Не понимаю. – Я отвожу взгляд. – Она ненавидела папу. Она, должно быть, ненавидела меня как его продолжение!

– Она сразу же тебя полюбила. Никогда не сомневайся в этом. Пожалуйста, меня убьет мысль, что ты сомневаешься в любви своей бабушки.

Я спрыгиваю с подоконника, чувствуя себя немного неуверенно. Мысленный образ сеу Ромарио, винящего себя в смерти папы, продолжает крутиться у меня в голове.

Есть что-то, что она не рассказывает мне о несчастном случае с папой. Мама и бабушка всегда отказывались ехать по проспекту Кокейраис, всегда со страхом говорили об этой улице. Но есть и что-то еще. Что-то, что я никак не могу ухватить.

– Что именно произошло в тот день, когда папа попал в аварию? – спрашиваю я.

Мама выглядит отчаявшейся.

– Кто тебя всем этим кормит?

– Что случилось? – Слезы катятся по моим щекам. – Я сыта по горло тем, что меня держат в неведении.

Она опускает голову, как будто изнемогает под тяжестью разговора.

– Твой отец, он… В тот вечер он пришел поговорить с сеу Ромарио и твоей бабушкой. Надеялся, что они заключат перемирие, когда я забеременела. Он хотел, чтобы в твоей жизни была бабушка. Надеялся, что ты сможешь вырасти в мире, где вся твоя семья будет вместе.

– А потом?.. – осторожно спрашиваю я, потому что на данный момент не совсем уверена, что хочу это знать.

– Этот ужасный человек назвал его предателем и велел уезжать и никогда не возвращаться!

– А… бабушка?

Мама прерывисто вздыхает.

– Она даже не выслушала его. Я осталась в «Соли», пытаясь заставить маму поговорить хотя бы со мной. Габриэль отправился прокатиться, чтобы проветрить голову. И тогда он… с ним произошел несчастный случай, и мы… Мы потеряли его навсегда.

Я прикрываю рот обеими руками.

Мама продолжает, словно в оцепенелом трансе, переживая все заново.

– Несколько месяцев спустя родилась ты. И твоя бабушка пыталась исправить то, что тогда сломала. Она умоляла меня дать нашей семье последний шанс. Поклялась, что никогда не втянет тебя в семейный бизнес. Чтобы уберечь от этой вражды.

Мое сердце колотится о грудную клетку. Так вот что с самого начала было моим кулинарным проклятием. Вина моей семьи – в том, что она держала меня подальше от кухни – подальше от «Соли» – из страха, что я пострадаю так же, как папа.

Тихие слезы катятся по моему подбородку.

Мама нервно смотрит, как я плачу, как будто не знает, как меня утешить.

– Не плачь, filha. Вини меня. Это все моя вина. Я должна была остановить Габриэля той ночью, но я не смогла. Я позволила ему уехать!

У меня разрывается сердце, когда я слышу, как она это произносит.

– В том, что случилось с папой, нет твоей вины.

– Это моя вина. И я оставалась здесь все эти годы, чтобы заплатить за то, что виновата в его смерти! Я боролась за «Соль». Теперь ты мне веришь? Веришь, что я сделала все, что могла, чтобы противостоять «Сделкам-Сделкам»?!

Я смотрю на нее, на то, как опухают ее глаза, а на лице появляется выражение сожаления и боли.

– Мама, – успокаиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя сердце, кажется, выпрыгивает из груди.

– Продавать «Соль» было последним, чего я хотела. Это заставляет меня чувствовать, что смерть твоего отца, его страдания, его попытки объединить Молина и нашу семью оказались напрасны. Как будто эта пекарня, такая непокорная, может просто исчезнуть, как пыль на ветру?! – Она хватает меня за руку. – Это моя вина, что я нарушаю данное себе обещание и продаю «Соль». Но, по крайней мере, я знаю, что ты будешь свободна следовать своим мечтам.

– Мама, в его смерти нет твоей вины, – повторяю я. – Я не хочу, чтобы тебя связывали «Соль» и чувство вины. Ты можешь следовать за своими мечтами.

– Моя мечта – это твое будущее! – восклицает мама. – Ты будешь первой…

– Нет, – перебиваю я. – О чем мечтаешь ты? Ты все еще можешь делать все, что захочешь, – говорю я, придвигая поближе один из ее блокнотов.

Я открываю его на странице, заполненной каракулями. Эскизы, которые она готовила для вечеринки дочери доньи Фернанды. Необычные дизайны, размещение столов. Но есть и платья. Обувь. Все то, что она рассеянно рисовала во время телефонных звонков.

– Смотри! Ты такая талантливая! – говорю я, но мама закрывает блокнот. – Я знаю, что ты мечтала заниматься дизайном одежды. Так вот почему бабушка сочла нужным сказать тебе, чтобы ты отказалась от «Соли»? Потому что она хотела, чтобы ты наконец стала свободной и нашла свой путь? Мама, ты можешь открыть ателье, если захочешь. Только не продавай «Соль». Я бы хотела позаботиться о здешних делах, когда закончу учебу. Позволь мне позаботиться о «Соли». Просто позволь мне…

– Ларисса, нет, – прерывает она. – От этой пекарни одни неприятности. Я не была бы хорошей матерью, если бы позволила тебе унаследовать убыточный бизнес. Кучу долгов. Я цеплялась за «Соль» столько, сколько могла, но сейчас мы можем потерять все, а я не могу оставить тебя ни с чем.

– Но я…

– Тебе нужна финансовая стабильность. Это предложение от «Сделок» – наш единственный вариант. И тогда мы начнем нашу жизнь заново. Ты будешь первой Рамирес, которая поступит в университет!

Сегодня мама излила мне свое сердце. Сейчас нет смысла скрывать правду.

– Я не хотела тебе врать, – начинаю я, – насчет консультаций. Насчет кулинарного клуба. Я не знала, как тебе сказать… Но я не хочу изучать экономику. Не хочу быть бухгалтером. Это были папины мечты. Мои – совсем другие. Я хочу поступить в Гастрономическое общество и стать пекарем. И я хочу позаботиться о «Соли». И я… я хочу, чтобы ты дала мне шанс все исправить, – умоляю я, и мой голос звучит так грубо из-за всех секретов, которые я от нее скрывала. – Я бы хотела… Я бы хотела, чтобы ты поддержала меня.

Мама выглядит такой усталой.

Я жду, что она начнет кричать, что знает, что для меня лучше. Я жду, что она разочаруется. Но вместо этого мама меня обнимает. И этот жест настолько внезапен, что я застываю как статуя.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Я – твоя мама. Я всегда буду тебя поддерживать.

Когда у меня вырывается первое рыдание, я с трудом могу поверить, что оно принадлежит мне. Я издаю ужасный гортанный звук в ее объятиях. И вдруг окружающая меня каменная стена рушится. Мне кажется, что моя грудь вот-вот взорвется, когда я пытаюсь сдержать слезы, но они сильнее меня. Дрожа, я утыкаюсь в мамино плечо.

Она обнимает меня крепче.

Я так долго ждала этих объятий. Объятий, которых не стало несколько месяцев назад в больнице, когда сказали, что бабушка не поправится. Объятий, которых не было, пока мы наблюдали, как распространяется бабушкина болезнь. Объятий, которых не было на кладбище, когда бабушкин гроб засыпа́ли подсолнухами. Объятий, которых не было, когда мы вернулись в «Соль», только мы двое, напуганные тем, что нам нужно продолжать жить без бабушки.

– Я тоже тебя люблю, – отзываюсь я. – Я так по тебе скучала.

– Я не ожидаю, что ты поймешь мои причины, но я все это время держала тебя подальше от кухни, потому что не хотела, чтобы тебе было так же больно, как мне. Как было больно твоему отцу. Я просто не рассчитывала на то, что ты, ну… окажешься слишком похожа на внучку своей бабушки. И я думаю… Я больше не буду тебе мешать. Я не собираюсь мешать девушке с северо-востока научиться готовить хотя бы кускус.

– Что? – У меня бешено колотится сердце. – Ты меня научишь?

– Если ты серьезно относишься к кулинарной школе, как ты думаешь, они примут тебя, если ты даже не умеешь готовить кускус?

Я улыбаюсь.

– Я дочь своей матери.

Мама сквозь слезы одаривает меня улыбкой. Это похоже на начало окончательного наведения мостов. Она берет пакет с кукурузным кускусом и протягивает его мне.

– Итак, секрет приготовления рассыпчатого кускуса заключается в том, что…

Внезапно все погружается во тьму.

– Что случилось? – Меня захлестывает паника.