Ребекка Карвальо – Соль и сахар (страница 54)

ПЕДРО: Мы исправим это вместе. Не волнуйся. Мы это исправим.

ЛАРИ: Прости.

ЛАРИ: Тексты не подделаны.

ПЕДРО: Это не очередная ложь?

ЛАРИ: Я не знала, что мама разговаривала с этим юристом. Прости. Мама некоторое время вела себя странно, но я понятия не имела, что она на самом деле разговаривает с ним.

ПЕДРО: Вела себя странно? Как?

Я смотрю на экран, в оглушительной тишине слыша только звук своего тревожного дыхания. Я должна была сказать ему раньше.

ЛАРИ: Она сохранила визитную карточку, которую оставил ей юрист «Сделок», когда приходил с предложением. Я не знала, как тебе сказать.

ПЕДРО: Почему ты не сказала?

Он возненавидит меня за это. Он возненавидит меня.

ЛАРИ: Я не знала, могу ли я доверять твоей семье, если она об этом узнает.

ПЕДРО: Я бы им не сказал.

ЛАРИ: Я знаю!

ПЕДРО: Правда? Потому что это больше похоже на то, что ты не доверяла мне.

ЛАРИ: Я доверяю тебе. Педро, я хотела сказать! Честное слово, я хотела сказать! Я просто беспокоилась о том, что сделает твоя мать, если узнает. Я пыталась защитить «Соль».

Никакого ответа. Мое сердце практически подскакивает к горлу.

ЛАРИ: Я облажалась! Но ты должен мне верить, когда я говорю, что доверяю тебе.

ЛАРИ: Педро?

ЛАРИ: Давай поговорим. Мне нужно тебя увидеть.

Точки появляются и гаснут, появляются и гаснут, и я смотрю на свой экран, затаив дыхание, пока они не исчезают совсем. Он во мне разочаровался.

ЛАРИ: Пожалуйста, мы можем поговорить лично? Позвольте мне все объяснить.

ПЕДРО: Я не хочу сейчас с тобой говорить.

Я швыряю свой телефон через всю комнату и сворачиваюсь калачиком на постели, накрыв голову подушкой, чтобы заглушить рыдания. Я не осмелюсь поднять глаза и увидеть, что он задернул занавески, отгораживаясь от меня навсегда.

Каждый раз, когда я чувствовала, что мама ведет себя странно, у меня не хватало смелости сказать ему. У меня не хватило смелости разорвать порочный круг, из-за которого продолжается вражда наших семей. Все это время я не видела ничего дальше вражды. Я так боялась предательства, а потом взяла и первая его предала.

Те часы, которые мы провели на пляже, все еще кажутся сном… Чем-то придуманным. Но вот обрушивается сокрушительная реальность.

Я теряю свой дом. И Педро я потеряла тоже.

40

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 19 ИЮНЯ

На следующий день я провожу утро в своей комнате, чтобы избежать очередной ссоры с мамой. Ближе к вечеру наконец набираюсь достаточно смелости, чтобы отправиться на поиски ответов. Я иду на кладбище Ресифи – Парк дас Флорес.

Осторожно обхожу могилы, пока не замечаю дуб, который затеняет бабушкино надгробие. Это было последнее, что я увидела перед тем, как сбежала с похорон. В нескольких шагах передо мной на прохладном ветру колышутся ветви. Просто дерево. Но оно кажется мне гигантским.

Я осторожно приближаюсь, стараясь выровнять дыхание. Не хочу сердиться на бабушку. Не хочу на нее обижаться. И все же я больше не в состоянии сдерживать боль.

Мамины слова снова и снова прокручиваются в памяти. Твоя бабушка велела мне продать «Соль». Я качаю головой. Я всю ночь проворочалась с боку на бок, пытаясь понять, почему бабушка так сказала маме. И так и не смогла найти ответ.

Я продолжаю думать о том, что бабушка говорила мне в начале марта, когда ее положили в больницу. Она говорила, что ей приснилось, будто я снова маленькая и играю с сахарницей. «Я говорила тебе, что тогда подумала, что это знак? – говорила она. – Знак того, что ты предназначена «Соли». Ты всегда была на кухне».

Я думаю, именно тогда я впервые поняла, что бабушка… как бы это сказать…

Умом, конечно, я понимала, что она не поправится. Она была слишком слаба для химиотерапии. Ее организм не вырабатывал достаточного количества мочи. Пищеварительная система останавливалась. Живот день ото дня раздувался. Врачи приезжали каждую ночь и отводили нас в сторону, чтобы добавить новый орган к списку поврежденных частей тела.

Кишечник.

Матка.

Слизистая желудка.

Правая почка.

Легкие.

Болезнь быстро распространялась, устремляясь все выше и выше. И я знала, что последует за легкими. Знала, что она не поправится, но не хотела в это верить. Не с моей душой. Потому что, как и бабушка, я тоже верю в приметы. Верю в проклятия. Но больше всего я верю в счастливый конец. Такой, который бывает в теленовеллах, когда персонажи оправляются от худших трагедий, становятся сильнее и возрождаются.

Но бабушкин знак обо мне никак не мог быть правдой. Потому что я не предназначена для «Соли». Никогда не была предназначена для «Соли». И мы обе это знали. Точно так же, как знали, что чуда не случится и бабушка не поправится.

Может быть, знаки все-таки ненастоящие…

А если это так, то, наверное, я действительно не создана для собственного дома. Где вообще мое место?

Склонившись, чтобы положить букет подсолнухов на ее могилу, я замечаю, что там уже лежат другие подсолнухи, которым, может быть, день или два. Должно быть, их оставил кто-то, кто знал, что это ее любимые цветы. Может быть, донья Сельма?

Я провожу кончиком пальца по бабушкиному имени на надгробии.

– С тех пор, как ты ушла, у нас серьезные проблемы, – говорю я, сдерживая слезы. – Бабушка, что мама имела в виду? Ведь мне ты говорила, что во сне видела меня в «Соли».

Я ненавижу, что ее здесь нет, чтобы защититься. Чтобы сказать мне, что я ошибаюсь. Что это недоразумение.

Чтобы сказать мне, что…

Что она любит меня. Что все это – просто дурной сон. И она не оставила нас.

– Не знаю, зачем я здесь, на этом кладбище, как будто я могу найти тебя и убедить вернуться домой и все исправить. Как будто ты ушла из-за какой-то ссоры. Как будто я могу что-то исправить своими извинениями. – Я хватаю ртом воздух. – Что я сделала не так? Прости. Вернись. Пожалуйста, вернись.

Я долго плачу, прежде чем сталкиваюсь с правдой.

Бабушка не вернется. Ее больше нет.

И я ничего не могу сделать, чтобы вернуть ее, независимо от того, как долго я избегаю прощания.

Ужасная волна негодования захлестывает меня, как будто мама и бабушка, должно быть, наказывают меня за что-то. За то, что я не была хорошей дочерью. За то, что не унаследовала их кулинарный талант. За то, что я – паршивая овца в семье. Я всегда была обречена на одиночество, не так ли? Я никогда не принадлежала к их числу.

– Почему ты не научила меня готовить? Почему не позволяла мне позаботиться о «Соли»? Почему ты… почему ты должна была уйти, когда мы… когда ты нужна нам больше всего? Когда ты нужна мне? Ты обещала мне, что будешь со мной. Ты обещала! Зачем было говорить маме, чтобы она продала «Соль»? Почему ты отреклась от нас? За что? – Я закрываю лицо руками, чтобы заглушить свой крик.

– Не будь так строга к своей бабушке, – мягко произносит голос позади меня.

Я так горько плакала, что не заметила, что здесь есть кто-то еще. Когда я поворачиваюсь, на фоне заходящего солнца вырисовывается чей-то силуэт. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть лицо.

А затем быстро вскакиваю на ноги, чтобы сеу Ромарио не возвышался надо мной. Без мамы рядом я не знаю, как себя вести. Я хочу убежать. В последний раз, когда я его видела, он выкрикивал ужасные вещи в адрес Педро. Мое сердце колотится от страха.

– Возможно, в конце концов она почувствовала, что закрыть «Соль» будет лучшим выходом для тебя и твоей матери, – говорит он. – Шанс начать все сначала без нее.

Он подходит ближе к могиле, и я понимаю, что он держит букет подсолнухов, точно такой же, как у меня.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я, но он лишь грустно улыбается и заменяет старые подсолнухи новым букетом, который принес. – Вы не знали бабушку! Вы – ее враг! Откуда вы знаете, что подсолнухи – ее любимые цветы?!

Он не отвечает. Просто возится с цветами, пытаясь аккуратно расположить их так, чтобы они не заслоняли имя бабушки. Я жду в тишине, меня колотит нервная дрожь.

– Когда она заболела, – наконец говорит он, – я ездил навестить ее в больницу.

Я делаю шаг назад, страх наполняет мою грудь при одной мысли о том, что этот человек появлялся в больничной палате.